свободный стиль
ками дома, из которого хотел увезти хозяйку. Сначала он хотел, сведя знакомство с мужем, проникнуть в дом и уговорить купчиху бежать с ним добровольно. Но купец знакомиться не пожелал. Тогда, подкараулив раз купчиху, шедшую из церкви, кавалер попытался с ней заговорить, но та не ответила, а свекровь заругалась и прогнала молодчика.
Уже распалившись желанием во что бы то ни стало увести недоступную красавицу, гусар решил действовать просто. Он нанял молодцов и приготовил лихую тройку. Когда женщины шли после вечерней службы из приходской церкви, молодцы налетели на них, отбросили старуху‐свекровь, а девицу утащили за угол да бросили в сани, которые в один миг умчали ее прочь. Когда на крик старухи сбежался народ, похитителей и след простыл. Послали к мужу, тот обратился в полицию, но толку вышло мало— ни жены, ни похитителя не нашли. Только три дня спустя та же лихая тройка доставила купчиху к дому и, высадив ее, умчалась прочь.
* * * Полицейские сняли с женщины формальный допрос, и она рассказала, что все это время была где‐то за городом, с каким‐то гусаром, но где именно и кто тот гусар, она не знала. Однако эта шуточка наделала шуму, и по распоряжению московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына всех имевшихся на тот момент в Москве гусарских офицеров собрали и предъявили купчихе для опознания. Тогда штаб-ротмистр, дабы не унижать товарищей подозрениями, сам вышел из строя и объявил, что это сделал он.
Ситуация сложилась неловкая. Были бы обиженный и обидчик ровней, дело бы решила дуэль, но купец не мог вызвать о ф и ц е р а. Наказать же гусара в уголовном порядке князь не хотел— ему казалось, что это не совсем правильно. Его сиятельство и сам был в молодые годы большой шалун, а потому отчасти даже сочувствовал провинившемуся, считая, что тот просто « хватил через край », будучи в азарте удальства. Наказывать молодого офицера из‐за амуров с купеческой женой губернатор никак не мог решиться. Подумав так и эдак, решил князь помирить обе стороны. Трудно было купцу согласиться на мировую, но их сиятельство уж больно настаивали, и он уступил.
Чтобы отметить примирение в отдельном кабинете одной из роскошных московских рестораций, гусар устроил замечательный обед, на который купец явился со всей родней, а гусар— с товарищами по полку. Перед началом банкета стороны свели, оба мирившихся пожали друг другу руки и выпили « мировую чарку ». Потом все весело пировали, а после обеда сели перекинуться в картишки. Лакеи принесли ломберный столик, сели играть, и довольно долго все было чинно и благопристойно, но вдруг купец вскочил и закричал:— Да ты мерзавец, шулер! И залепил оторопевшему штаб-ротмистру звонкую оплеуху.( Не этот ли фрагмент истории стал потом одним из ключевых поворотов сюжета в лермонтовском « Маскараде »?!)
Получивший по физиономии гусар схватился за саблю, чтобы изрубить обидчика, но на нем повисли товарищи и не дали совершить преступление. Однако шум и скандал вышел страшный, тут же явилась полиция, и купца увели на съезжую.
Той же ночью купец, сидя в камере, написал на имя генерал-губернатора письмо, в котором объяснял, что нарочно бесчестил гусара за бесчестье своей жены, и к утру повесился, поступив совершенно как японский самурай. Право, есть в его действиях изящество и логика: супруге и матушке отошло его состояние, честь жены была отомщена, а обидчик семьи жестоко наказан— покончив с собой, купец оставил его « с битой мордой », не дав ни малейшего шанса исправить ситуацию. После этого гусару оставалось только подать в отставку— полковое собрание опороченных подобным образом офицеров отказывалось терпеть. Шалуну штаб-ротмистру теперь можно было либо забиться в деревню и ни с кем не видеться, либо ехать за границу, но и там избегать общества русских— память о пощечине, полученной за бесчестье женщины, навсегда припечатала его судьбу.
Бойцы судебного поля Талант Лермонтова, тогда еще совсем молодого человека, перенес сюжет распри купца с гусаром из‐за похищенной и обесчещенной жены, относившийся к той поре, когда он учился в университетском благородном пансионе, в далекое прошлое, удивительно гармонично вписав его в реалии XVI столетия. Помимо всех остальных достоинств « Песни », поражает то, насколько хорошо автор знал, а главное, чувствовал русскую историю. Поэт прекрасно ориентировался в укладе московской жизни времен Ивана Грозного, и если не во всем абсолютно « попал в цель », то в главном вполне достоверен, словно бы сам видел все
Право и Защита
www. pravo-mag. com
ЯНВАРЬ— ИЮНЬ, 2017, № 1— 6 61