*** Сказка, родной язык, забытая даже предками эпопея. Брадобрей в отпуску бредет вверх по тропинке, ведущей вниз. В августе у нас не читают книг – только еженедельники поглупее, и смакуют крепкий индийский с густыми пенками от варенья из
черноплодной рябины с яблоком. Тут, за семейным столом, все еще живы – тем и бесценен этот снисходительный месяц, тем и хорош – стар и млад, улыбаясь, дружно поют, озираясь на пламенеющий востроносый закат. Ни новостей, ни роговой музыки. « Эй, не трожь!» –
отбиваюсь от нелицеприятного времени, – « Брось!
Про твою осень даже слушать не буду. Мы – врозь, ты только гниль, ржа…» А оно державно приказывает: « Подъем!» И я, покаянно дрожа, застываю, что муравей, в окаменевшей смоле среднерусских сосен.
4 * * * Солнце уже садится, а я не успел проснуться. Как слепит глаза похмельная эта монетка с удалым профилем принцепса!
Под алым облаком вьются чайки печальные. Ты права, ночь наступает редко,
но зато молчаливо и( шепотом) бесповоротно. Блещет осколок солнца в кипящем море, и черепаха, на которой покоится мир, поворачивает костяное брюхо к ежедневному небу. « Холодно и свободно», –
вымолвишь ты. И я кивну, потому что мы так долго отлынивали от длины жизни, от ее кривых линий, что дождались часа, когда зрачку ничего не нужно, кроме луча – пыльно- зеленого, словно лист полыни.
5 * * * Струятся слезы матери, твердь спит. Грач- феникс молча чистит перья. Священник грех водой святой кропит. Спокойный пекарь-подмастерье
запоминает музыку муки, теплопроводность кирпича в заветном
66