нутре печи, глубокие желобки, бороздки жёрнова, с трудолюбивым ветром брачующиеся.
Плотный известняк не столь тяжел, сколь косен, порист. Скажи мне, отче, в наших поздних днях есть смысл? Молчу. Хотя бы жар? Хотя бы поиск?
Лишь горе светлое гнездится между строк, сквозит в словах непропеченных: я царь, я раб, простуженный зверек, допустим, брошенный волчонок.
Не знает хлеба волк, не ведает зимы метельный мотылек. Душа, ты легче гелия. А мельница скрипит, и печь дымит, и мы поем осеннее веселье.
6 * * * … и атом нам на лекциях забытых показывали: вокруг его ядра вращались электроны на орбитах из проволочек.
Ночь была щедра
на звезды дикие, на синие чернила, табачный дым и соль девичьих слёз. Что минует, то станет мило? Нет, то – поэзия, а я всерьёз.
Вот вымокший балкон. Вот клен багроволистый. Юдоль беспамятства и тьмы. Но занавес небес – глухой и волокнистый асбест – вдруг рвется там, где мы
забыв от счастья самые простые слова и времени берцовый хруст, застыли на краю пылающей пустыни, не размыкая грешных уст.
7 * * *
67