Когда отец уходил на работу, Кристин брала Клотильду в подол своего платья и, усевшись где- нибудь поудобней, шила для новой сестры всякие наряды, кофты, распашонки, всякие чепцы, и сразу же старалась нарядить её, как живую куклу. Но только Клотильда почему-
то не очень любила наряжаться и всё время пыталась передними лапками стащить с себя очередное модное произведение Кристин. Она больше любила бегать по дому, смешно скользя разъезжающимися лапами по паркету. И когда маленький ушастик не вписывался в повороты, то неуклюже заваливался на бок, продолжая уже в воздухе, по инерции, сучить лапками. Кристина же заливалась со смеху, наблюдая за толстопопой Клотильдой, которая как ни в чем не бывало вскакивала на лапки и снова продолжала бежать, пока на одном из поворотов не падала на бок и Кристина снова, как и в первый раз, заливалась звонким смехом, и так могло продолжаться до бесконечности, пока большую квартиру с тяжелой старой мебелью и огромным количеством книг не накрывал бархатный вечер.
Когда позволяла погода, девочка и зайчонок любили проводить вечера на огромном балконе, сплошь уставленном большими горшками с потрескавшейся разноцветной эмалью, в которых росли немного запущенные цветы и деревца.
Девочка садилась на маленький и очень старый обитый красным бархатом табурет, который, скорее всего, служил подставкой под высокую кровать и для ребенка был в самый раз, и либо читала, либо что- то шила.
А Клотильда паслась в одной из самых больших кадок, в которой немного криво росло худосочное деревцо, пытающееся пустить, как ему казалось, обильную крону.
В высокой, в половину Кристининого роста кадке Клотильда была как на необитаемом острове, как, наверное, его себе представляли оформители книг про пиратов или отважных путешественников. Крохотный клочок суши и посередине какая- то растительность, а вокруг, до горизонта – бескрайний океан. И действительно, Клотильда иногда смотрела вниз из кадки, осторожно высунув мордочку за толстый, густо накрашенный глянцевой эмалью край. Старый потрескавшийся пол, выложенный разноцветной плиткой, немного потемневший, конечно, за долгие годы, поблек, но все еще сохранял сочность и некую геометрическую логичность, и буквально через пару секунд у ушастого зверя начинало рябить в глазах и появлялись признаки морской болезни.
Ну точно, как от созерцания настоящей водной стихии.
Клотильда быстро отворачивалась и возвращалась в свой маленький, но привычный мир растений и всякой ползающей живности, жуков и разных козявочек.
Небольшим диссонансом во всей этой картине была сама кадка, которая, наверное, была цветочным горшком, но из- за её огромных размеров уместней было называть её кадкой.
Она была, действительно, гигантской, у основания – какой- то кубовидной формы, а кверху же она начинала немного выгибать линии и пыталась округлиться, но резкий срез верха останавливал этот порыв. Кадка была бело-
синего цвета с большим количеством мифических драконов по ее толстым бокам и с какими-
то как будто выплывшими из китайских легенд рыбами и экзотическими цветами. Толстый фаянс был, наверное, слишком залит глазурью, и иногда кадка уже начинала напоминать Кристин некий огромный праздничный леденец, однажды она даже лизнула кадку в надежде, что блестящая глазурь на самом деле была сахарная.
Когда Кристин была еще маленькая, это примерно полгода тому назад, она иногда часами сидела и рассматривала рисунки по бокам кадки. Они вдруг оживали, вернее, все ее мифические персонажи, и Кристин начинала видеть, как они двигаются, как разговаривают, какие интриги происходят между ними. Драконы, например, хотели захватить мир цветов, а волшебные рыбы, толстенькие с выпученными глазками, оказались волшебными и очень
120