АПОКРИФ-99: 01.2016( J5.1 e. n.)
ний( клипотический) Лосев издаёт никудышную книжку « Дерзание духа »( какое лицемерное название!), в которой на первой страничке помещаются портреты философов, которых он( как и его Учитель о. Павел Флоренский) беспощадно ругал ранее: Джордано Бруно, Лейбница, Декарта и Канта. Один из разделов этой книжки, выходивший и отдельным изданием, называется « Страсть к диалектике » и является сосредоточением апатичности и метафизичности( в плохом смысле) мышления. Так, Теневой Лосев действует как пустая личина Истинного Лосева— удивительно, что клипотическим сущностям( так называемым « лярвам ») о. Павел Флоренский уделял особо важное значение в своей философской системе, словно предчувствуя, какой исход уготован его ученику.
Как же относиться к Лосеву: как к одному человеку, или как к двоим разным? Проблема касается не только Лосева, но и любого мыслителя, оказавшегося после смерти на суде всё-расчленяющей-и-всё-по-новому-систематизирующей Истории Философии. Размышление по этому поводу позволило мне текстуально оформить некоторые соображения насчёт осмысления истории философии. Большинство( существуют и исключения, о которых в данном случае не стоит говорить) известных мне философов допустимо разделить на две категории: первые являются историками философии, а вторые— это собственно философы, притворяющиеся первыми. Вторые зачастую представляют собой наиболее ярких мыслителей, нуждающихся в неких авторитетах для ретроспективного подтверждения собственных идей. Так, например, для Хайдеггера таковыми были Ницше и Гёльдерлин, а для упомянутого Лосева— Платон, Прокл и Гегель. Действительно, стоит прочесть его ранние работы, чтобы увидеть, насколько его тексты живы и самостоятельны. В одной из своих сравнительно недавних публикаций относительно известный историк философии К. В. Муравьёв пытается « развенчивать » некие заблуждения и ошибки раннего Лосева, касающиеся историко-философского аспекта лосевских работ. Возможно, Муравьёв прав— но именно как историк, а не как философ. Аналогичная ситуация возникает, когда математики пытаются оценивать работы Лосева о числе и, не понимая методологических причин расхождений между собственным и лосевским пониманием сути числа, отвергают его идеи как заблуждения гуманитария, полезшего в чужую область знания. Ранние работы Лосева содержат огромное количество ссылок на других философов, но при этом он всегда остаётся собой и фактически интерпретирует того же Платона в соответствии с собственной философской системой. Платон раннего Лосева— это почти Гегель, а Гегель раннего Лосева— это почти сам Лосев. « Критика платонизма у Аристотеля » является, на самом деле, комментарием самого Лосева на заблуждения его оппонентов. Представляя свой совершенно актуальный для ХХ века текст в историко-философском виде, Лосев просто использует Платона как собственную театральную маску. Великолепное драматическое произведение в восьми частях( где Лосев выступает под личинами то Гегеля, то неких неоплатоников, то самого Платона)— вот истинная сущность « первого восьмикнижия Лосева ».
Парадоксально, но поздний Лосев представляется мне принципиально другим: совершенно вывернутым наизнанку и потерявшим собственное « Я ». У Достоевского в « Бесах » Ставрогин( главный герой) весьма мастерски описывается как пустая утомлённая личина, из которой разлетаются разнообразные бесы— такие как Верховенский, прежде всего. Ставрогиным все восхищаются, так как ранее он был пассионар-
45