ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
ной и глубокой личностью— но всё в прошлом. Его жена, Хромоножка, ждёт « сокола и князя », а приходит к ней « сыч и купчишка ». В каком-то смысле такая характеристика подходит и к позднему Лосеву, который из православного монаха-исихаста, проповедника собственного видения Православия( гениального синтеза гегельянства, феноменологии— новинки ХХ века, неоплатонизма, православного эзотеризма и экзотерического догматического богословия) фактически выродился в клипотического старца, ретранслятора чужих идей и графомана.
Так, например, в книге « Аристотель и поздняя классика »( из серии « История античной эстетики ») Лосев прекращает свой « крестовый поход » против Аристотеля, признавая его величие и важность для мировой философии. Лосев становится всё более объективным, философ становится всё более историком. Аналогичным образом, когда у старого Лосева спросили как-то раз о его ранних работах, он заявил: « Там слишком много Гегеля ». Казалось бы, это звучит как заявление о философской зрелости, о выходе из-под чужих магистральных влияний... но я уже уточнял, что Гегель, как и многие другие философы, упоминаемые в ранних работах Лосева— это маски, под которыми скрывается сам Лосев. « Там слишком много Меня »— вот смысл сказанного. Личина не принимает сотворённое Живым Духом, прежде пребывавшим в ней.
Конечно же, всё сказанное выше— плод моего личного восприятия творчества любимого мыслителя. Я ни в коем случае не претендую на объективность собственной оценки и даже уповаю на необъективность таковой, поскольку надеюсь, что хотя бы искорка Живого Духа пребывает в моей плоти. Великий украинский мыслитель Виктор Домонтович когда-то сказал, что каждый писатель пишет исключительно о себе. Искренне надеюсь, что мой личный Лосев никогда не станет объективным Лосевым толпы, науки и истории. Однако ведь не о Лосеве моё эссе, а о себе самом, и о каждом из нас. Взгляни, о читатель, отбрасываешь ли ты тень: ибо однажды может оказаться, что ты сам и являешься тенью...
46