АПОКРИФ-97: 11.2015( H5.1 e. n.)
ны беречь прошлое? Где та Сила, что вдохновит нас на новое творчество, воскресив детскую непосредственность?
Опять вопросы... Что, если их вообще не поднимать? Что, если не задумываться о « целях », « назначении », « смысле », а просто действовать? Действовать потому, что так нужно. Но тогда мы рискуем уподобиться стаду, ведомому пастухом, где каждая овца будет следовать за ним только потому, что так нужно. А куда? Не на бойню ли?
Нет, абстрактные призывы наподобие рериховских нас уже не трогают. Ибо если, к примеру, любовь отделить от конкретного объекта, на который она направлена, то не повиснет ли в воздухе само это слово? « Красоты вообще » не существует, есть лишь конкретные явления, которые можно назвать прекрасными. Более того, у каждого свои эстетические критерии, разнящиеся иногда на 180 градусов: один, к примеру, восторгается Венерой Милосской или фасадом Эрмитажа, а другой испытывает настоящий экстаз при виде окровавленных человеческих останков или червей, блаженствующих в выгребной яме.
Явлениям окружающего мира свойственна непреложность. Ветер дует независимо от нашего желания, его порывы сами себе закон, необходимость, с которой приходится мириться. Солнце светит, и даже порождения тьмы, ненавидящие день, вынуждены признать этот факт. Меняются времена года, и мы ни на одну минуту не можем задержать или ускорить приход весны. Такова непреложность космических процессов, у которых нет ни веры, ни сомнения, ни надежды, ни отсутствия решимости. На эту особенность мировой пульсации обратил внимание немецкий мыслитель Освальд Шпенглер лишь затем, чтобы противопоставить её интеллектуализму сомневающегося человека. Для Шпенглера весь письменный период истории был только аргументом в пользу вероучения, согласно которому космический такт, обладающий непреложностью слепого инстинкта, всегда выходит победителем из столкновения с надеждами и чаяниями творческих личностей— ибо « зрение » рано ли поздно вновь сменится абсолютной темнотой...
Утренний тип культуры ещё не отделил себя от космоса, не абстрагировался от универсальной непреложности и не погрузился в лабиринт интеллектуальных антиномий. « Люди утра » ещё не сомневаются в целесообразности своих действий, и им нет необходимости верить в « предначертание », « служение высшему началу », « эволюцию сознания » и т. д. Им не нужен ещё нравственный закон, поскольку они не ведают, что такое недозволенность. Вместе с тем, такое общество отнюдь не состоит из грабителей, убийц и проституток. Ибо органичная непреложность Мироздания присутствует в их сознании как единственный критерий нормы, преступить который означает смерть не только для себя, но и для всех остальных. Быть может, единственно прочная и долговечная « мораль » действительно выводится из первоначального космического гомеостазиса, который сам по себе безразличен к добру и злу. Этот « императив бессознательного » в дотехногенном синкрезисе как миросозерцании утренней культуры, конечно, способен выражаться в категориях Соловьёва или других поборников « естественной религии ». Но он отнюдь не исчерпывается этими категориями, поскольку они ограничивают пространство, а разговор о непреложности космоса относится к реальности безмерного. Следовательно, мы можем предположить, что именно утренняя культура своими корнями уходит в космическую беспредельность и там черпает импульс для своего становления. В дальнейшем этот им-
95