АПОКРИФ-97: 11.2015( H5.1 e. n.)
жёлтое одеяние странника. Никогда больше не увидит он лиц людей, которых любил до своего просветления, живя во дворце. Он расширил границы своего Царства Любви, и в нём смогли теперь уместиться все живые существа. Отныне он, воспитанный в роскоши, должен был жить подаяниями, есть скудную пищу. Отныне его ложем была голая земля. Уже не царевич, он жил очень скромно, но он был святым, ибо то, что он сделал, было воистину величественно. Он не стал искать компромисса с житейской мудростью и с царской семьёй, отбросив всё, чем владел, и что считалось почётным и достойным для мирского человека, ради Света Сердца и владений Истинного Духовного Царства. И ради этого, ради этой мечты, ради этой надежды он совершил Великое Отречение.
Его сердце не ведало, что он будет вознаграждён за всё то, от чего отрёкся ради духовной истины, но надежда светилась в нём, даже когда уже впору было впасть в отчаяние. Конечно, он был уверен, что где-то есть лекарство от всех болей жизни, и искал его даже тогда, когда казалось, что найти его невозможно. Люди верили в те времена, что мудрость можно обрести только с помощью голода, терзающего тело. Они, как и другие подвижники из разных земель и эпох, думали, что понимание должно прийти, если признать тело своим врагом.
Как я уже отметил, это событие, « бегство из дома », стало его Паббаджей— тем, что в буддийском мире известно как « Великое Отречение ». Но правильнее, наверное, применять этот термин к событию внутреннему, духовному, которое случилось после просветления и повлияло на решение Будды объявить всему миру освобождающую истину— к событию, которое находится за пределами нашего понимания.
Религиозная Индия ушла намного дальше в своих духовных исканиях, нежели арийский Запад. Она знала путь интенсивного внутреннего созерцания, позволявший пробудиться от нашего « бодрствования », войти в духовное царство, постигать глубину за глубиной тайны сущего: пока тело покоилось на земле, ум мог свободно парить через высоты и глубины экстаза— столь сильного, что наша мысль не в силах охватить его, как во сне мы не можем понять чёткую ясность бодрствования.
Царевич собирал все знания и практики, которые были тогда известны, общался со всеми мудрецами, изучал методы и способы достижения внутреннего экстаза и аскезу, пока не осталось ни мудреца, ни святого, глубже, чем он, погрузившегося в бездны бытия. Ни один отшельник не славился так, как он— даже в Индии, где аскетизм давно превзошёл границы человеческой выносливости,— ужасающей строгостью своего покаяния, бдения и поста. Из всех высот он достиг высочайшей— предела сознательного бытия, известного в Индии как Брахман или Параматман; абсолютного « Я », Света Жизни, для которого вся эта вселенная— не более чем тень его живущего, дышащего, многообразного существования; не более чем зыбкая тьма среди его многомудрого света. Он достиг этого высшего космического сознания и вернулся назад, на землю, в безысходность— как, впрочем, и все остальные, достигшие высшего Я вселенной в свете всеобъемлющего понимания— следствия этого Достижения. И тогда он увидел, что и там нет законченности, нет бесконечного умиротворения, которого он искал ради освобождения всего живущего.
Каким бы величественным и трудноуловимым ни был этот Абсолют жизни, это царство индивидуальности, в нём было великое желание, о котором рассказывают
171