АПОКРИФ-97: 11.2015( H5.1 e. n.)
даже остановки сердцебиения. На Западе тоже всегда существовали школы духовных практик « слияния с Богом », особенно в христианских монастырях и тайных орденах. Однако когда в процессе длительного и изнурительного « делания » к человеку, наконец, приходило понимание, он оказывался в странном положении, напоминая немого, что раньше говорил, но теперь утратил дар речи. Так сама история духовной культуры человечества подтверждает тезис о том, что по-настоящему живая мысль не имеет формы даже в качестве слова или образа в мыслящем сознании, не говоря уже о выражении её на страницах книги. Более того, я склонен допустить, что настоящая жизнь возможна только тогда, когда в человеке не остаётся ни мировоззрения, ни даже самой личности как устойчивого « ансамбля » рефлексий и апперцепций, причём без разницы, будут ли они созданы самим индивидуумом или импортированы из окружающего мира.
Мы рвёмся к без-умию, интуитивно ощущая пагубность ума для нашей жизни, ибо этот ум, « паразит » по Шопенгауэру, представляет собой главный идол, которому испокон веков мы приносим наше « самопожертвование духа ». Общество, основанное на постулатах рассудка и являющееся устойчивой « мировоззренческой » структурой— химерой в мозгу входящих в него людей,— всегда стремилось задушить этот наш порыв, помещая нас в тюрьмы и дома умалишённых. Дома для лишённых ума, т. е. для тех, кто раньше имел ум, но теперь освободился от него и тем стал опасен для цивилизации, выросшей на фундаменте ума! А что, если они заразят этой свободой всех остальных? Кто же тогда будет кормить миллионы священников и экономистов, политиков и жандармов? А если и сами священники, экономисты, политики и жандармы превратятся в умалишённых, то кто же будет служить верой и правдой ментальным трупам, власть коих над человечеством тогда исчезнет, как дым? Нет, следует заключить мёд сумасшествия в надёжные соты « здравого смысла », придав этим сотам видимость красоты, дабы « прельстить, если возможно, и избранных »! Нужно превратить Сократа в « философа », игнорируя тот факт, что его знаменитое « Я знаю, что я ничего не знаю » суть, на самом деле, не начало всякого познания, а его конец, представляющий собой предельно ёмкую « формулировку » для обозначения глубокого, граничащего с экстазом переживания « универсального неведения ». К этому неведению ещё надо прийти, прорвавшись сквозь все тенёта парадигматических « вавилонов », через все « содомы » и « гоморры » мировоззренческих устоев, обречённые самой жизнью на огонь и серу. Но мы не знаем пути, поскольку « ничего не знаем » ни о самих себе, ни, тем более, о других.
Возможно, в действительности никто ничего не знает. Возможно, любое « знание », даже приносящее практическую пользу в повседневной жизни, на самом деле суть не что иное, как призрачное облачко лептонов, витающее в пустом пространстве сознания. Если верить восточным( да и западным) мистикам, равно как если не верить вообще никому и ничему, то получается, что именно пустота, а не наполненность, является естественным состоянием нашего Я. Почему же тогда нам настоятельно внушают мысль о том, что наше сознание должно быть населено идеями, концепциями, фактами, догматическими формулами? Не в целях ли предупредить и пресечь даже самую ничтожную вероятность того, что мы сможем когда-нибудь обрести понимание, в результате которого для нас уже не будет существовать ничего « святого »?..
159