ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
пельгангером, и история призывает нас видеть вещи таким образом, на примере того, что герой был убеждён, будто видел самого себя из поезда. Но если мы зрелая публика, то, двигаясь по нити повествования, придём к пониманию, что самозванец, замаскированный под главного героя, провёл ночь с его незабвенной, хотя это и не выводится в тексте как данность. Супружеская чета потрясена своим открытием— и занавес опускается. Следует краткая аллюзия на « сущность беседы », которая происходит между ними, но эпилог просто сообщает нам, что жена скончалась, а муж её эмигрировал. История эта положительно стимулирует размышление по поводу того, что происходило в спальне, исходя из того, насколько сексуальные партнёры должны или могли бы быть в состоянии признать друг друга, хоть ничего из этого и не сформулировано в самом тексте. Опять же, Мейчен использует приём комбинирования крайней сдержанности с дюжими дозами сексуальной суггестии.
Этические тенденции, при которых процветали эти рассказы, действительно представляли собой весьма хрупкую вещь. Их удивительная сдержанность предполагает чувство стыдливости, которое постоянно пронизывает проблемы сексуальности, в то время как навязчивый характер любопытства, к которому эти рассуждения приглашают, предполагает взрывной потенциал того, что сдерживается. Работы Мейчена образца начала 1890-х, таким образом, как бы намекают самым прозрачным образом, что сексуальность имеет демоническую природу. Анализируя детали новелл, не мудрено прийти к подобному умозаключению. Зверь в человеческой форме, это постдарвинистское народное пугало, наглядно присутствует в примерах, изложенных выше: трикстер, проведший ночь с чьей-то женой в « Двойном Возврате », как раз и есть то самое существо, раскидывающее своё семя вопреки нормам и правилам общества, восстающее против альтруизма и демонстрирующее характерную ломброзовскую комбинацию таланта, аморальности и отсутствия заботы о других. Другие мужеские фигуры в трудах Мейчена охвачены по преимуществу столь же яростной аномальной чувственностью. Женщина-демон из « Великого Бога Пана » входит в мир через махинации учёного-садиста, который подвергает операции собственного изобретения молодую девушку-служанку, бывшую перед ним в долгу. Текст неискренне задерживается на презумпции её невинности, из-за которой она и соглашается на участие в нечестивой практике, « чувство покорности взяло над ней верх, сложив [...] её руки на её груди, будто юное дитя приуготовилось к молитве ». В сопутствующей новелле, « Сокровенном Свете », зловещий доктор Блэк производит подобную операцию на собственной жене, чтобы удалить из неё душу. Мейченовские работы этого периода изображают учёных как извращенцев, которые, истекая слюной садистской похоти, совершают акты морального и физического надругательства над симпатичными молодыми дивчинами. Тем не менее, есть здесь классическая амбивалентность: читателю предлагается осудить отвратительный садизм учёныхпсихопатов, но то, каким образом описаны сами сцены, позволяет невольному присяжному одновременно разделить и само преступное возбуждение от этих ужасных опытов. Как это часто бывает в нашей жизни, жестокий и осуждающий морализм существует бок о бок с тем, что он же сам и осуждает. Обвинения Макса Нордау в истерии легко найдут здесь достойное место.
128