ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
ми архетипов. Иные приходят в наш мир только для того, чтобы умереть сразу после рождения— до того они довели свою семью. Рано или поздно порочные роды вымирают, и с ними умирают души тех, кто не желал творить Добра прежде всего самим себе, если только они не находят в себе сил преодолеть внутренний разлад, задуматься о причинах своей неполноценности и пойти долгим путём самосовершенствования. Впрочем, наши предки не слишком верили в сознательность дегенератов от рождения и не слишком с ними миндальничали, а германцы, римляне и эллины поступали куда более решительно.
То же можно сказать и о борьбе не с « внутренним », а с внешним врагом. Язычник знал и знает, что если он не будет сражаться за свободу своего народа и не завоюет её ценой своей жизни, то он не только окончит свои дни в рабстве, но и снова в этом рабстве родится, если только враги и вовсе не уничтожат его народ, и новое рождение не перестанет быть возможным. С точки зрения Природы, это вполне логично— ведь проигравший оказался в чём-то слабее победителя и должен уступить ему место под Солнцем. В любом случае, человека за нарушение законов Природы, Бытия, карает не какой-то « Бог », и даже не сама Природа, но непосредственно сам этот человек, расплачиваясь своими страданиями за подлость и малодушие прошлого. Вновь мы возвращаемся к принципу « деяния ». Если в исламе, например, в Рай попадает человек, который всю жизнь грешил, но перед смертью « уверовал »( пусть даже номинально!), если в христианстве величайшие деспоты и преступники очищали себя схимой на смертном одре, то для язычника всё это не имеет ни малейшего значения без « деяния ». « Думать хорошо » и « говорить хорошо » бессмысленно, если при этом ты не поступаешь хорошо, непосредственно изменяя мир вокруг себя. Мало просто говорить « правильные вещи » в надежде, что другие прислушаются к ним— нужно жить так, как ты считаешь нужным, нужно творить Добро, а не говорить о нём, и в конце концов за это Добро, за Свободу, за право совершенствовать себя нужно умирать, если потребуется. Даже если язычник утрачивал возможность воплотиться вновь( если, например, в борьбе за свободу погибал целый народ, как некогда пикты в борьбе с кельтами), свою жизнь он доживал до конца так, как он того желал, как только и может желать Свободный Человек— в весёлом исступлении праведного боя, в благородной твёрдости под вражескими пытками, в последнем прыжке с утёса или башни, чтобы не сдаваться... Язычник живёт так, как и умирает— в заботе о нашем мире, о Добре и Красоте, а не в чаянии посмертного воздаяния, потому что Человеку унизительно жить ради « дядиной награды » в виде Рая. Когда славянороссы услышали от греческих проповедников, что все язычники после смерти попадают в Ад, они сразу же решили, что должны по окончании жизни отправиться именно туда— где ещё быть их душам, как не рядом с душами пращуров, пусть даже и в вечном огне?
Сама смерть не является для русского язычника Деянием, он не боится её, он даже не придаёт ей того решающего значения, какое играет она в религиях, пришедших с Востока. Смерть для него— лишь эпизод, отмечающий, словно вехами, изменение бытия, в какой-то степени радостное— ибо сулит встречу с Богами, с Пращурами, но не более радостное, чем многие земные события. Язычник не бежит от смерти и не ищет её: он просто не думает о ней, погружённый в творение Добра, в жизнь ради самой жизни и самосовершенствования. Здесь— коренное отличие рус-
162