ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
в земном бытии, но, если одни ратовали за героическое приятие огня, энтузиазма и
бесконечности, доминанты воли к власти, жизненного порыва, самой жизни, другие
проповедовали героический отказ от влекущей тёмной материи во имя полноты
(πλήρωμα), атараксии (αταραξία), нирваны и т. п. Оба этих направления философской
мысли в той или иной степени пессимистично оценивали актуальное бытие человека,
но если одни принимали мироустройство с его неотъемлемой болью, другие прибе-
гали к различным видам трансцендирования.
Существует ещё одно направление мысли, чьи оценки бытия человека и акту-
ального состояния мира не менее пессимистичны, но практические выводы, исходя-
щие из этих оценок, значительно отличаются. Речь идёт о той идеологической интен-
ции, истоки которой мы находим в гностической школе Карпократа (первая полови-
на II в.). Боль в учении Карпократа занимает особое место: именно боль держит че-
ловека в страхе перед законом, который установлен творцами мира — архонтами
(низшими ангелами). Иисус смог превозмочь страдания и таким образом избавился
от власти архонтов. Карпократ развивает оригинальное учение, которое решает во-
прос о приятии или отрицании земного существования следующим образом: душа
будет вечно воплощаться в мире, пока не изведает все формы жизни. Следует как
можно скорее совершить все возможные злодеяния и познать все удовольствия, ибо
«ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь всё до последнего кодранта» (Мф. 5:25 сл.).
Ученики Карпократа употребляли галлюциногены, проводили праздники любви и
славились своими магическими ухищрениями; они считали, что достаточно могуще-
ственны, чтобы победить архонтов и всё ими созданное 1 .
Сын Карпократа, Епифан, представляет для нас ещё больший интерес, чем его
отец. Его по праву можно назвать гностическим Рембо: прожив всего семнадцать
лет, он удостоился божественного почитания. По словам Климента Александрийско-
го, жители Кефалеи почитали его как бога 2 . В своём учении Епифан провозглашал
общность жён и социальное равенство; меняя угол зрения, он порывает с учением
отца, перенося взгляд с онтологического на социальное несовершенство мира. «За-
конодатель, должно быть, шутит, когда говорит “Не возжелай”, добавляя к этому
ещё более неразумные слова “имущества ближнего”», — ёр