АПОКРИФ-111: 01.2017( J5.2 e. n.)
потомками( так, например, когда Каин убил Авеля, Бог довольно долго беседовал с убийцей). Наконец, потомки Каина( в т. ч. царь Нимрод и его подданные) потеряли вовсе возможность общаться с Богом: когда эти люди решили построить Вавилонскую башню, чтобы достичь небес, Бог смешал их языки, и строители перестали понимать друг друга. Такова в общих чертах легендарная история регресса человеческого языка, согласно Ветхому Завету( собственно, Книге Бытия). В библейских книгах можно встретить много случаев общения человека с Богом, но именно на сам язык внимание обращается в книге Деяний Святых Апостолов( Новый Завет), когда на апостолов снисходит Святой Дух, и, благодаря этому, их проповедь начинают понимать все народы, кроме скептиков, чьи сердца закрыты для чуда.
Из приведённого выше легендарного обзора можно увидеть, что до Вавилонской башни человеческий язык был универсальным, единым и адекватным для выражения истины. Очевидно, что таким же общезначимым был язык апостолов. В отличие от него, язык( вернее, языки), возникший среди строителей Вавилонской башни, обладает конвенциональным происхождением, поскольку он не выражает истину, а лишь помогает некоей группе людей прийти к общему мнению. Так, человечество в целом оказывается в плену множества языков, разделяющих его на группы и не позволяющих им обладать общезначимым взглядом на мир. К примеру, Стивен Пинкер в книге The Stuff of Thought: Language as a Window into Human Nature сравнивает каждый язык с пещерой Платона, проживая в которой, люди способны видеть лишь тени реальности. Такие ограничения, согласно Пинкеру, накладывает на носителей того или иного языка специфика строения их речи, а также те социальные практики, которые формируют язык. Так, например, человек даже не способен « увидеть », т. е. осмыслить явление, не находящее выражения и категоризации в рамках его речевых средств. Естественно, с духовной реальностью дело обстоит аналогично, поскольку духовный опыт всегда несёт след личного переживания, а потому не входит в рамки социальных практик. Витгенштейн по этому поводу вообще советовал воздерживаться от каких-либо суждений, поскольку они обречены на бессмысленность.
Тем не менее, духовный опыт обретает своё социальное осмысление в экклезиальной плоскости, т. е. в церковной жизни. Церковь является социальным институтом, гарантирующим адекватную передачу учения Христова и переосмысления духовного опыта членов Церкви в течение осуществления истории человечества. Вот здесь и идёт речь о Православной теории познания: каким образом возможны проповеди и духовные книги, если человек неспособен высказываться о духовной реальности? Ответ заключается в специфическом Православном осмыслении духовного мира посредством близких и понятных каждому( принадлежащему к церкви) человеку символов. Именно слово « символ » переводится с древнегреческого как « объединитель », т. е. средство, воссоединяющее противоположности. Если вспомнить, что Православный Бог— это всегда антиномия, как точно подметил выдающийся философ и афонский монах Андроник( Лосев), то символ позволяет выразить антиномию, изобразить её и передать другим людям, избегая при этом её неизрекаемость. Так, Православная теория познания основывается на символизме; однако, поскольку каждый символ может обладать бесчисленным рядом значений, автор определённого( кон) текста( в широком смысле) создаёт цельную символическую систему, в рамках которой значения каждого символа обусловлены и подчёркнуты другими символами.
133