понимаешь, тесно и скучно, вот и хочется ей на тройке прокатиться. Все собираюсь ее обрадовать, сам уже состарился, а такой малости сделать не могу.- Может, деньги нужны, Мурат?- Да нет, деньги есть. Ей нужно настоящее снежное поле, настоящий сын и лошади, чтобы овсом пахли. А у меня нет желания кататься на тройках, понимаешь?
И мне казалось, что я понимал, понимал всех. И старичка с его раздирающим душу“ га-га-га”. Представлял, что его ждут дома старушка в блоковской шляпке с черной вуалью и старинный комод с бронзовыми ручками. Два старых человека из прошлой эпохи, а за окном новый непонимаемый ими мир, где старичок должен петь эту нелепую песню, петь, посматривая на часы в ожидании того мига, когда можно вернуться домой, в другую, понятную ему жизнь. Усталую женщину понимал, дочь у нее гулящая, хорошая, добрая девка, но как-то с жизнью не совсем лады, отца нет, будь он- и сложилось бы все иначе. Понимал любителей музыки, весело стучащих по столу обглоданными костями. Смотрел на официантку и понимал, что никогда она ранним росистым утром не срывала с грядок помидоры, пахнущие вечной молодостью, и не впивалась в них чистыми, детскими зубами.
Посмотрел в окошко: кабацкие ступеньки замерли, прильнув к обледенелым настороженным перилам, не слышно ничьих нетерпеливых ног.
А на сцене“ Гуси, гуси”-“ га-га-га” и кажется, что и песенка вылетает на улицу и вмерзает в ступени, ведь она такая легкая, не зимняя совсем, вот и не выдерживает мороза.
А на улице гололед. Попрощавшись с Муратом, иду домой. Очень хотелось, чтобы тройка была, был праздник, но- сильный гололед. Ноги скользят, и мысли, тяжелые мысли упираются в землю. Я не пойму, то ли стар, то ли подошвы поистерлись?
А ведь еще вчера, может быть, даже сегодня, до кабака, я весело катился бы по ледяным тротуарам, вбежал бы в дом, перезвонил бы всем знакомым, наговорил бы им много слов
86