Они уже зеленые были, с плесенью, но все равно вкусные. Только зачем их зелеными делать, не ешь, так выброси сразу. Это она специально держит, вредная такая... А ночью выходит и воет: « Фе-е-е-дя-яяя!»... Потом этот Федя выходит, он еще длинноногей и: « Чо-о-о?» Его в селе уже все и зовут « Чо-о-о »... А потом они садятся на завалинку в обнимку и трут себе лица Друг о друга, как колхозные лошади, которые пасутся за речкой. Они думают, что их никто не видит. Да-а-а, не видят!..
Эх, сколько этой тени еше укорачиваться! Еще шага четыре, наверное, нет, еще больше, может шесть шагов. Она сейчас в два раза длинней, чем эта Рая. Вот если Раю и Федю положить на землю в длину, сделать из них веревку, она и будет длинной, как эта тень. И жди, когда экспедиция сядет обедать... У них и огород есть, вон там, по-над речкой. Там картошки высажено- много-много. Наверное, уродилась уже, в прошлом году это время и было, когда мы с Идрисом ее пекли в костре из кизяка, у речки... Только сказал ему: « пойдем, проверим »- ках эта ведьма: « Идрис, дорогой...» и «... чтобы я тебя с этим диким мальчиком больше не видела »,- ругает, наверное, его сейчас, а этот, точно, молча слушает, и сопля из носа до колен висит... Я бы сказал ей... А этот трус не скажет... Я, может, больше и сам его близко не подпущу... Как застукал нас одноногий дядя Костя, когда мы в их курятнике яйца воровали, и стал бегать за нами на одной ноге и двух деревяшках, так этот штаны намочил и целый день сушил их на камне у речки- боялся домой показаться... А я же знаю, этот Костя, хоть и поймает, ничего не сделает. Он меня уже сколько раз ловил... Еще тайком от тети Насти что-нибудь и вынесет и за пазуху положит... А этой Насте достается от него. Дядя Костя как выпьет, так и колотит ее, спрашивая: « Я воевал, а ты чем занималась, сука?!» А та молчит. Эх, была бы Залуба ему женой, он бы дал ей. А у Идриса отец тоже и слова Залубе не скажет, боится, наверное, как дракона огнедышащего...
А вот Маруся, хотя и русская, а куда лучше этой Залубы. Она меня всю зиму у себя держала, на теплую печку клала. И сейчас говорит: « Жил бы хоть у меня, горе луковое »... Нет, на улице лучше... Тетя Маруся меня ни разу не ругала и сурасенком, как Залуба, не обзывала. А та обозвала, будто не знает, что моя мама умерла, а отец... А отец прямо с войны ко мне и вернется... Она обзывает меня, чтобы Идрис со мной не дружил. А
22