ку, и Джалалиддин, привыкший к иному обращению со старостами, правителями, засомневался: действительно ли Мустафа— их вожак. И только старик, сидящий у ручья, опустив ноги в воду, и жующий какие-то листья, заинтересовался возвращением Мустафы:
— Ну, как с тобой Гази? Прогнал?
— Не захотел и слушать,— пробормотал Мустафа,— потребовал столько золота...— И в сердцах махнул плетью по воздуху.
— Что ж, будем сражаться.— Старик помял листья между ладонями и снова бросил на язык.
Мустафа усмехнулся и молча проехал мимо него.
А Агур тем временем уже успел добежать до села. Припав к ручью, он пил, но жажда не утолялась, язык не остывал.
Хижина, возле которой Мустафа спешился, ни видом своим, ни богатством ворот не отличалась от остальных на улице. Телохранитель взял у него из рук поводья и поскакал дальше, ведя за собой и лошадь хозяина, а Мустафа крикнул:— Мато!
Вышла толстая женщина, вся черная, и, ни слова не сказав мужу, накрутила на руку конец протянутого ей аркана. И лишь глянула на Джалалиддина, недоумевая. Мустафа поспешил пояснить:
— Я его подарю завтра Хаджи. А Хаджи помирит меня с Гази...
— Ойе!— одобрительно воскликнула Мато и потянула за собой веревку во двор, Мустафа же, не заходя в дом, пошел дальше по каким-то своим делам.
Дворик, в который ввели Джалалиддина, со всех сторон был окружен стеной из сложенных вкривь и вкось камней. Дымился котел под орешиной, на ветви которой были подвешены подковы разной величины. Обрезки кожи валялись всюду под ногами.
— Садись!— потянула Мато пленника к орешине и привязала его, оробевшего вдруг, послушного, спиной к дереву. Уходя, она пояснила ему как-то доверительно:— Старик мой любит сапожничать в свободное время... Так, для себя.— И, покачиваясь лениво, все удалялась, пока не вошла в дом.
137