И хотя был привязан он, как овца, и хотя говорила с ним женщина, как с безъязыким, Джалалиддин с интересом всматривался, приглядывался... Защекотало в носу от дыма очага. Запах чужой, непонятной жизни взволновал его, и это волнение заставило задуматься.
Как быть теперь? И надо ли раскрывать свое имя? Что изменится в его судьбе в Майафарикине? Ведь все уже скатилось, жар порыва выветрился, дни остыли, отбили...
А Агур уже был недалеко от этого дома. Старик, попрежнему жующий листья, лишь на мгновение остановил его:
— Агур, ты слышал? Гази прогнал нашего Мустафу. Некому теперь заступиться за убитых. Вай-вай!— Й, обхватив голову руками, он сделал вид, что сильно мучается, сокрушается.
Агур лишь промычал в ответ, тыча пальцем в щеку, и побежал дальше.
« Ну а это?— думал Джалалиддин.— Новое?» А что, если он впрямь возьмет себе другое имя и будет жить просто, в рубище, босиком погоняя верблюдов Хаджи? Но каково оно, это новое? Как прожить его? Не успел он спросить об этом у женщины той ночью... Прежняя жизнь кончилась, а другой он не знал, и это незнание страшило его.
Мато вышла из дома, покашливая. Села у порога и, не глядя на Джалалиддина, принялась чистить тыкву. Услышав топот за стеной, она подняла голову, прислушалась тревожно и, увидев, как вбежал во двор Агур, странно прижав к груди копье, проворчала что-то себе под нос.
Агур глянул на Джалалиддина, затем высунул язык и опять потрогал его пальцем.
От жеста этого повеяло таким холодом, таким он был смертельно нелепым и страшным, что Джалалиддин поерзал, хотел сорваться, забыв о том, что привязан.
— Мато!— закричал Агур.— Почему этот хорезмиец еще жив?!
— Что ты! Что ты задумал?— Мато бросилась преграждать Агуру путь.— Он молодой, пусть служит Хаджи... Но Агур уже успел прыгнуть к орешине.
— Мой брат, которого они убили, был лучше!— сказал он и
138