и Джалалиддин ехал так, в досаде, странной растерянности, потерявший счет времени, совсем не ощущая его течения вокруг— ни по стоянию солнца, ни по теням.
Он с рождения плохо ориентировался во времени, всюду не поспевал и опаздывал, всюду был некстати, и, может быть, это и развило в нем обостренное ощущение пространства, местности. Легко чувствовал он себя в степи и в горах, быстро передвигался, изумляя преследовавших его монголов своим появлением в самых неожиданных местах.
Но время... Время не удерживало его нигде— ни в Исфахане, ни в Грузии, выталкивая отовсюду своим бестелесным воздухом, течением, не поддающимся разумению... Даже такое качество его натуры, как храбрость, оказалось ненужным для его времени, обременительным.
Сейчас, цепко вглядевшись в местность, он понял, что ведет эта дорога к Майафарикину1, где султан найдет приют и защиту Малика Гази. Но ведь чувствовал он и то, что дорога эта последняя, тупик. Дальше пути нет— ни вверх, в заоблачные селения курдов, ни вниз, в степи верных ему туркмен.
Все катилось, жар его порыва выветрился, дни остыли, отбили...
Странно, ведь отец тоже был сравнительно молодым, но, умирая сорокалетним на руках Джалалиддина, он уходил безропотно, с какой-то старческой обреченностью, словно жизнь его не обрывалась так неожиданно и нелепо...
Джалалиддин же долго не признавал своего поражения. И теперь еще в нем что-то исподволь возмущается, сопротивляется. Хотя все эти последние годы жил он беспорядочно и недостойно, не зная ни в чем меры— ни в любовании собственной властью, ни в обладании богатством и женщинами,— он, оказывается, не пресытился еще. Чувствовал, что есть в этой жизни нечто такое, чего он не испытал, не испил, какая-то неведомая и таинственная ее сторона манила и привлекала. И чтобы испытать ее, надо отказаться от прошлого, жить просто и бесхитростно, забыв о том, кем родился и на что замахивался. Чтобы никто не помнил, не знал...
1Майафарикин— территория современной Турции.
129