— Ур! Ур! А-а-а!..'
Лошадь несла Джалалиддина к крепости, главным ее воротам, которые, как обещал Масуд, будут в любое время распахнуты перед султаном и его людьми.
Ни одна стрела не пролетела вдогонку Джалалидднну, видно, был приказ монголам брать его живым.
Еще издали заметил султан, как вышли из ворот Амида несколько человек. Он взбодрился, думая, что это встречают его. Но вышедшие постояли, понаблюдали за тем, как сражаются хорезмийцы с монголами, и ушли обратно. А когда крепко заперли за ними ворота, Джалалиддин вдруг сообразил, что там мелькнула фигура Масуда.
— Бейте хорезмийцев!— услышал он, едва поскакал в тени крепостного вала.— Они пришли грабить нас!— И над его головой с треском пролетел шар из горящей пакли, чуть не опалив волосы...
Ур! Ур! А-а-а... Слабеют звуки боя, крики и стоны в зажатых теснинах отдают эхом так, словно последние предсмертные голоса, перекликаясь, ищут друг друга.
Джалалиддин оглянулся и краем глаза увидел, как теснят монголы его воинов по всей лощине к отвесным скалам, бьют их наповал, бросая на камни под копыта своих серых коней. Увидел все это, натянул поводья, думая возвращаться к своим, но лошадь, привыкшая теперь все время уходить от погони и взявшая уже хороший разбег, уносила его все дальше от места боя, все выше— от тесных тропинок к просторам— и опять потом окунаясь в туман узких расщелин.
В последние дни месяца шабан2 в горы опускалась напряженная тишина, заросли арчи и дикого ореха темнели, мох на скалах и камнях, высохнув, сворачивался— на все находило угрюмое оцепенение.
Казалось, что сам этот вид вокруг чем-то сковывает бег лошади. Уйдя от опасности, она не расслаблялась, не шла ровнее и спокойнее, а все время неудачно ступала, спотыкаясь. Будто чув
1Бей— боевой клич тюрок. 2 Ш а б а н— август.
127