тогда последний собеседник явится перед ним в другом облике, как бы перевоплотившись, но всегда одинаковый со всеми за * блудшими— молчаливый и жуткий...
А ведь Джалалиддин... именно в эту ночь ему так захотелось поговорить с кем-нибудь о другом, о чем-нибудь обыденном, нет, не с Масудом или Ур-ханом о монголах, власти, деньгах— обычные их разговоры. Он ведь потянулся, чтобы спросить у женщины: кто она? как живет? что мучает ее? каково ее жилище? урожайный ли этот год? сложили ли сено в стога? О чем он не спрашивал ни у одного живого существа.
Но не успел, теперь не поймешь, она ли это была, пришедшая для последней беседы. Не разберешь, кто виноват, что не разговорились, может, сомневался, медлил, а может, помешали,— словом, сложилось так неудачно...
* Монголы нагнали их на рассвете. Хотя все шатры в лагере
были одинакового цвета, чтобы не выделялся султанский, монголы, выскочив из-за валунов, бросились прямо к шатру Джал ал иддина, видно заранее зная его место. Но неудачно. Запутавшись в каких-то веревках, несколько монголов разом упали. И тут подоспели телохранители Джалалиддина, смешавшись с монголами.
Пока гулко звенели их мечи, Ур-хан поднял на ноги весь лагерь. И бросился отгонять монголов от шатра Джалалиддина— султан же, не ведая ни о чем, крепко спал. Впервые шум боя не потревожил его.
Когда слуги ворвались внутрь, они увидели, что султан лежит не на своем ложе, в мягкой постели, а на жестком ковре посередине шатра в какой-то странной, беззащитной позе, свернувшись так, что касался согнутыми коленями подбородка.
Еще сонного, ничего не понимающего, поволокли его к выходу в одной белой рубашке, посадили на коня и дали в руки поводья. Кто-то сзади хлестнул лошадь бичом, и она, не взяв разбега, прыгнула так, что едва не лопнули шелковые поводья, унизанные золотыми динарами.
От толчка этого совсем очнулся Джалалиддин. Увидел, как во весь опор несутся за ним монголы, высунув языки от предвкушения удачи, и как Ур-хан со своим отрядом пытается преградить им путь.
126