слабой рукой махнул в сторону туркмена, прощаясь. И не заметил, как почти сразу же следом за туркменом вышел владелец Амида Масуд.
А когда занавес шатра закрыл от его взгляда сутулую спину Ур-хана, Джалалиддин, как будто что-то ища, осмотрел столик с недопитыми кубками, с подносом, где было еше немного миндаля и сахара, и горько усмехнулся, упрекая себя за пошлости и кривляния. И вдруг вспомнил женщину, которую привели к нему на ночь, даже не вспомнил, а остро почувствовал, словно дух ее еще витал в шатре, натыкаясь на ковровые занавеси и ища выход на волю.
Странно, он ведь даже не глянул на нее внимательно, пьяный взор его сразу же опустился к ее босым ногам, лица ее не разглядел, а откуда это? Как будто он видел ее и запомнил в деталях ее лицо, покрытое красноватым горным загаром, глаза, в которых смешаны покорность и удивление, толстая нижняя губа, выдающаяся так, что почти полностью закрывает верхнюю... Тысячи таких людей проходили перед его глазами, и он всюду скакал мимо, не всматриваясь, не вслушиваясь, а эта женщина вдруг запомнилась и выделилась, и здесь, в горах. Зачем? Какой смысл? Ведь не из-за желания же, не из-за похоти. Он ничего к ней не почувствовал, кроме досады, а здесь этот образ как видение...
В последнее время Джалалиддин все чаще думал об одном странном давнишнем разговоре, но думал как-то смутно, мучаясь и сомневаясь. Когда-то в юности он дерзко поспорил с самим Курбой, мудрецом, учителем, мнения которого даже о самом обыденном, банальном принимались всеми в Гургандже без тени сомнения, а тут— шутка ли— речь зашла об истине. Знаменитый аскет сказал тогда, что человек может узнать об этом только перед самым своим уходом, встретившись с последним своим собеседником. В разговоре с ним, может ничего не значащем и случайном, и постигнет уходящий смысл жизни. Этот миг озарения Курба назвал коротким вздохом свободы, той свободы, к которой человек пробирался сквозь туман ошибок и разочарований всю свою жизнь. Надо лишь не проглядеть в суете и гордыне этот миг— он больше не повторится,— увидеть и разгадать среди тысяч и тысяч того одного, кто обо всем скажет. А каков он, последний собеседник, каковы его приметы, этого нельзя знать заранее, но горе тому, кто упустит свою возможность приобщения,
125