знал, какой тон приличествует данному случаю— насмешливый или же ровный и строгий.
Теперь, как правило, каждую ночь отлавливали для него в окрестных селах женщин, и чем выше поднимался он в глухие горные места, тем чаще попадались вот такие грубые с виду, безропотные, которые, должно быть, уйдя потом от него, так и не догадывались, кто же их сделал пленницами ненадолго.
Сдержанный во всем, не потерявший самообладания даже в эти последние дни, Ур-хан ничем обычно не проявлял недовольства грубым поведением государя, но сегодня свидетелем всего стал хитроумный, ненадежный Масуд. И потому Ур-хан не выдержал:
— Вашей светлости не подобает проводить ночь с этой черной,— сухо сказал он и жестом велел гуляму1увести женщину.
Джалалиддин нахмурился, обидевшись, и долго молчал, опустив голову. Но затем лицо его разом посветлело и он сказал просто, будто не сожалел:
— А я своих жен всех растерял. И детей... когда обоз отстал...
Затем впустили к нему в шатер ночного гостя, который называл себя бродягой, странником и очень торопился. У Хульварского перевала, где султан останавливался в полдень, чтобы свернуть потом с дороги на Исфахан, он увидел монголов,— значит, не потеряли они след Джалалиддина, ни на минуту не прекращая преследования.
Но ДжалалиДдин не желал верить. Разморенному от духоты, сонному, ничего не хотелось ему в эту ночь более— ни вставать, чтобы собираться, ни бежать,— только оградил бы его от всех этот пестрый колпак шатра, спрятал бы, чтобы мог он сквозь смех, сквозь муть хмеля прислушаться к тому, что пробирается сейчас к его душе. Что-то новое и смутное, но сулящее облегчение и освобождение...
— Поверь, султан, я туркмен. Туркмены никогда тебе не лгали...— Лгали,— капризным тоном проговорил Джалалиддин и
i _ _ Гу л я м— телохранитель.
124