Тимур Пулатов
ПОСЛЕДНИЙ СОБЕСЕДНИК
Тимур Пулатов
ПОСЛЕДНИЙ СОБЕСЕДНИК
Дни его клонились... Монгольские кони уже вынюхивали неостывшие следы, храпели и взбадривались от запаха виляющего, загнанного скакуна. Отпадали, теряясь в пустыне, отряды. Одни уходили ночью, не предупредив, другие— открыто бросив ему в лицо обвинение в коварстве, себялюбии. Те области, которым уже грозили монголы, на мольбу Джалалиддииа объединиться обещали помощь, но, едва он отворачивался, тут же предавали его.
В его разноплеменном войске— карлуки и гурцы, курды и туркмены— все перессорились, ибо воевали теперь не за то, чтобы освободить свои земли— от Турана до Ирака и от Джейхуна до Евфрата. Часто видел он, как после удачной стычки с преследующими их монголами ссорились его эмиры за меч с позолотой, и он в отчаянии кусал себе кончик усов, не в силах разнять их,— прими он сторону туркмен, лагерь гурцев наутро оказался бы опустевшим, с уже потухшими кострами, начни стыдить и наказывать обе стороны, лишишься сразу двух отрядов...
Он не чувствовал в себе прежней воли, все вокруг расползалось. Он терял трезвость и цель. Одиннадцать долгих лет сопротивлялся он монголам— дольше, чем любой правитель на их пути,— и отвагу его не мог не отметить и сам враг— Чингисхан, но сейчас он уже ничего не мог сообразить, неуверенность мешала ему всмотреться в даль. Не терпящий возражений, любящий все делать, как задумал сам, теперь он с беспокойством всматривался в лица тех немногих эмиров, которые еще были верны ему, и делал так, как они подсказывали. И его использовали хитроумно: одни— чтобы лично обогатиться, другие— чтобы свести счеты с обидчиками...
Еще утром он решил ехать в Исфахан, где возле прохладных вод горных речек отдохнут его воины, измотанные жарой. А сам он, выйдя хотя бы на миг из бешеного ритма бегства и преследо
121