с чистой совестью”, и стал старик с остервенением бить ботинки о поп, приговаривая:“ Да что вы золотые, что ли?”. Вор улыбался, обнажая фиолетовые, без единого зуба десны.
- Что ты, бычара, пол курочишь, да почем зря, легче чертей на молебен созвать, чем до них докричаться. Сколько я износил, сколько сгорело на мне мануфактуры, из тех шкур, если бы веревки свить,- всем мусорам удавиться б хватило. А ты пару коц износил и уже в терпегорцы норовишь записаться. Кричи, не кричи, залейся слезами гремучими, а красные, как пили кровь, так пить и будут. Вот тебе, штымпяра, ведь дали в свое время ружьишко и вместо того, чтобы пальнуть по шавкам красным, ты кинулся Европу освобождать? А так сидели бы сейчас увешанные колбасой, попивая пиво немецкое. Теперь куканься в этом блошином царстве.
- Поел я немецкой колбасы, попил их пива, сыт, будет о чем вспомнить и на том свете. Под Харьковом неделями живого хлеба не видели, ели, что ни попадись- лошадь так дошадь, собаку от кошки уже отличить не могли. Тогда и говорит мой земляк- вот бы к немцам в плен попасть, у нас от сытой жизни на спине бы шерсть выросла. Каркнул он, и попали мы в самое логово сытой жизни. Как-то он чуть вышел из строя, а немец прикладом едва из него дух не вышиб. Ну что, говорю ему, выросла шерсть? Лучше из Харьковских луж суп хлебать, взвыл земляк. Да где те лужи? Лужи те сотни раз кровью наполнялись и высыхали, да испарились вместе о теми, кто их защищал. Бес он есть бес, будь он зеленого, черного, или серо-пегого цвета...
- Эх, чурка, чурка глазастая,- вздохнул вор,- есть разница. Сто немцев за сто лет того не удумают, что русский за пять минут отчебучит. Конечно, вкусную колбасу он не выдумает, но как кого ражей об пол хряснуть, тут с ним не тягайся, такой портрет нарисует, что и в ад не сразу примут, дабы тамошних чертей не разогнать...
У сказок нет конца, но бывают короткие перерывы, даже сказки, в отличие от людей, устали от убийств.
111