потом свяжу ослику свитер, а то он простудится и будет плакать.
- Молодец, внученька, шей рубашку, шей штаны, а зайка вырастет, окрепнет и отдаст одежду свою младшему из братьев своих. Так и у меня когда-то было, правда не помогли те штаны, не спасла та рубаха братьев моих, а зайке и ослику обязательно помогут.
Старик ненавидел сказки, свои сказки, и вся его жизнь- попытка выбраться из сказки. Сказки скатали его в розовый шар, нежно и неумолимо столкнули в большую темную яму и катался он по дну провала, из черной лузы в черную. Варился старик в Харьковском котле. Полуживым вкатился в фашистский концлагерь, где существа в черном на его глазах превращали людей в полосатых шакалов и волков. И глядя сквозь колючку на мерзлое бескрайнее поле, он чувствовал, что сказкам не будет конца. Сказку прервали американцы, и на изломе сказки той он увидел белые скалы и теплые камни, что рушили черную сказку в поле мерзлом и бесконечном. Обдираясь о колючую проволоку, он выкатывался из темной ямы, оранжевым шариком выкатывался из черно-красной сказки.
Сказку ту продолжили советские, сменили одежды, черные стали зелеными, факиры сменили халаты и фокус продолжился. И опять людей превращали в шакалов и волков, готовили для житья в дремучих лесах. Старика одели в черную форму, заковали в черные, крепкие башмаки, водрузили черную кепку на голову- наряд от сглаза, наряд от нечистой... И сидел он в черной лузе, на дне темной ямы, и видел время. Время, когда мимо него пролетали охранники, красномордые, пахнущие грязным бельем, луком и самогоном, увешанные значками ГТО, пролетали мимо лузы его, мимо ямы,- прямо в преисподнюю.
Год работает старик, за ботинки рассчитаться не может, два года работает- все за кепку должен. Три работает... Четыре работает... На пятый год ворвался в барак свой, сел на пол у койки“ вора в законе”, над кроватью висел плакат“ На свободу
110