развлечения
— Нда‐с, прыгнул тот сверчок и в меня полез; я, было, стала кашлять, отплевываться. Да и где там! Уж он внутри меня поселился. И с того дня спортилась я начисто: во мне словно птица какая‐то билась и шевелилась. Такая, знаешь, большая птица— с гуся размером! Уж такую я, мать моя, через того « гуся » во мне, муку приняла, не сказать словами!
— Да что же за напасть‐то такая!— вскинулась Акулина.— Почему начальство дозволяет такие страсти над православными людьми вытворять, словно мы в Басурмании какой живем!?
— Начальство в этих делах само ничего не понимает!— авторитетно пояснила Мысова.— Заучились они, гордыни понабрались, простых людей в упор не видят, а в вере слабы и обыкновенных вещей не знают. К ним с порчей и не ходи— только обсмеют да того гляди оштрафуют. Ноне с такой бедой не к каждому попу пойдешь— они теперь тоже, того‐с, разные попадаются. Вот исповедник мой, отец Захария, тот старичок опытный был— он людей молитвой лечил и травами, вот и пошла я к нему. Выслушал меня батюшка и присоветовал мне траву, называемую « болдарион ». Она, как сказывают, от грыжи, кровотечения и нечистого духа помогает. Дал отец Захария мне той травы, я ее заварила, настояла, пила, как велено было, а нечистый дух из меня и вылетел— прямо так воробьем изо рта и порхнул. Вот, голубка, ты и будь в надежде, принесу я тебе той травы, тогда мы точно знать будем: грыжа у тебя или порча.
* * * Свое обещание Мысова исполнила в точности и через несколько дней принесла в дом Шкариных остро пахнущие корешки болдарион-травы. По велению дьяконицы Акулина их заварила, дала остыть и настояться, а пока суть да дело, опытная в подобных вещах Мысова наставляла ее:
— Ну, теперича гляди: нечистый дух, он ведь как? Он не переносит болдарион, и ежели тебе пить тот настой будет противно, то значит и ага, точно, значит, порча. А если сможешь пить, так тогда надо к дохтуру идти— тогда, наверное, грыжа.
Испить столь целебного и волшебного зелья Акулина не смогла. Она только понюхала пойло, настоянное на болдарион-траве: густой запах показался ей отвратительным, и она отвернулась от горшка с отваром. Печально глядя на нее, дьяконица посоветовала попробовать еще разок, когда получше остынет, а сама пошла домой и все качала головой с сомнением. Когда на другой день она снова наведалась к Акулине, та ей призналась, что лечиться тем отваром не может, и это означало только один диагноз, поставленный той же Мысовой,— порча. Обо всем этом Акулина Владимировна, плача, рассказала супругу, чем привела его в полное замешательство:
— Не знал я, ваше благородие, чего и подумать, что предпринять,— рассказывал потом следователю Шкарин.
С того дня, как открылась Акулина мужу, жизнь в доме Шкариных обратилась в ад: днем и ночью « порченая » кричала, причитала и жаловалась. « Колдун Марк » пугал Акулину каждый день, но как он это делал, объяснить она не умела. Шкарина каталась по полу, визжа: « Ой, батюшки! Ой, смерть боюсь Марка! Боюсь, боюсь, боюсь!!!!», и больше от нее добиться ни муж, ни кто другой не могли. По словам соседей, которых опрашивала полиция, Лабзин, слыша эти вопли, в те дни « вел себя странно »:
— Все плечиком поводил, вот эдак,— рассказывали « в лицах » свидетели,— да ухмылялся как‐то не по‐людски.
Шкарин, было, собрался вовсе отказать Марку от квартиры, но « знающие люди » отговорили: « Вовсе колдун проклятый осерчает, тогда и сам пропадешь: будешь остаток жизни как пес лаять или параликом шибанет!» Так они и жили под одной крышей.
* * * Долго ли, коротко ли, терпение у Петра кончилось аккурат 10 марта 1871 года: он, взяв штоф водки, пошел к квартиранту « просить за жену прощения ». Расположившись за перегородкой, в углу у Лабзина, выпили они по первой, по второй, а перед третьей чаркой, набравшись храбрости, Петр попросил опасного квартиранта:
— Ты, эт самое, Марк Яклич, не держи, значить, зла на Акулину‐то на мою! Известное дело— баба! Волос длинен— ум короток! Ежели обидела она тебя чем, так то от простоты, без умысла. Ты уж ее прости Христа ради! Полно ее мучить‐то, пугать‐то! Эвон как надрывается, словно корова недоеная!
Как раз в это самое время на Акулину очередной раз « накатило », и с хозяйской половины дома слышались ее душераздирающие вопли: « Марк стоит, Марк грозит мне, пропала я!». Оба прислушиваясь к этим « руладам », выпили еще по стаканчику.
— Ну, дык как же ж? Простишь ли?— снова завел « деловой разговор » Петр.
— Да Господь с тобою!— отвечал ему квартирант.— В толк я никак не возьму, про что ты мне все говоришь!? В чем я твою Акулину прощать‐то должен?
— Так вон же орет как!— с сердечной болью воскликнул Петр.— Жена все ж! Жалко!— Я‐то тут причем?!— сердясь, воскликнул Марк.— Люди на тебя показывают. Говорят, осерчал ты штой‐то на нас, ну и подпустил бабе порчи!— признался Шкарин.
— Кто говорит‐то?— спросил Марк, ухмыляясь.— Мало ли чего говорят! Вот говорят: « Кур доят!», а у них доить не за что!
Этот ответ Петр истолковал как отказ в его просьбе, но себя пересилил и решил пойти на последнее уни-
Право и Защита
www. pravo-mag. com
ЯНВАРЬ— ИЮНЬ, 2017, № 1— 6 67