Однако, Успенский не много внимания уделяет описаниям домов и улиц. Его чуткое сердце видит иное: „ Никем не вспоминаемая, никем не сторожимая, Растеряева улица покорно несет свое бремянужду. Стук молотков, постоянная песня, или бойкая шутка мастерового, веселость детских уличных игр или развеселая сцена бабьего столкновения, разыгравшаяся среди бела-дня и среди улицы— все эти внешние, уличные проявления растеряевской жизни не дают, однако, никакого понятия о том темном горе жизни растеряевского обывателя, которое гнетет его от колыбели до могилы ".
Вот эта нужда, это темное горе народное привлекает все внимание писателя. Картины этой нужды он и развертывает одну за другой на страницах своих очерков, то с тихой грустью, то с улыбкой, с шуткой— черта, свойственная туляку, умеющему быть веселым и не унывать при самых трудных обстоятельствах.
Нужда учит калачи есть, она заставляет итти на разные выдумки, чтоб как нибудь пробиться, чем нибудь добыть кусок хлеба.
Она заставляет и мастерового человека напрягать свои творческие силы, чтоб не отстать от других в борьбе за существование. Туляк, вообще сметливый и способный от природы, достигает изумительных результатов, когда нужда начинает заставлять его „ петь песенки ". Без пособия каких бы то ни было руководств, без самомалейших признаков какого нибудь печатного лоскута по этому предмету, он всегда умел „ поддеть " самую последнюю новинку. Проезжий офицер из Петербурга, помещик, облетевший весь мир и возвращающийся в отечество с двумя-тремя десятками заграничных вещиц, почти никогда не ускользали от зоркого глаза тульского мастера. Где нибудь в гостиннице он убедительно просил такого проезжего дать вещицу „ на фасон "; тут-же, повертывая эту вещицу перед глазами, смекал, в чем дело, в крайних случаях прикидывал вещицу на бумагу и обводил наскоро карандашей, а до остального додумывался дома. Таким образом, в глуши, где-то в Растеряевой улице, было известно, что на белом свете есть Адаме и Кольт, есть слово ' „ система ", которое, впрочем, преображалось в „ исцему ". Мало того, тульские пистолеты часто носили изящно-вытравленное клеймо: „ Patent ", смысл какового клейма оставался непроницаемою тайною, как для мастера, так и для травщика, но оба они знали, что когда работа украшена этим словом, то дают дороже.
Развивающаяся более крупная промышленность постепенно лишала заработка этих пистолетных мастеров. Разорившиеся после „ освобождения крестьян ", помещики тоже перестали быть покупателями. Самое ревностное желание рабочего народа было желание войны.
— „ Хоть бы подрались где нибудь,—' толковали рабочие:— все больше было бы сбыту на оружейный товар ". Но войны, как на зло, нигде не случалось. Тугие пришли времена. Из-за той же великом нужды и заботы Растеряева улица поголовно утопала в пьянстве, трудно не пить в Растеряевой улице "... Страницы Глеба Успенского ' полны горьких описаний этого пьянства; пропивали все до последней рубахи, до последней крохи, со взламыванием жениных сундуков с закладыванием в кабаке инструментов и полученных
в починку вещей...
Наиболее яркие картины пьянства видала Растеряева улица с субботы по понедельник... В понедельник бедняга просыпался обычно самостоятельно, „ в какой-то совершенно неизвестной ему местности. Только самое тщательное напряжение разбитои „ после вчерашнего " головы приводило его к заключению, что это илиархиерейская дача за пять верст от города( Щеглово), или засека, за четырнадцать верст, или наконец, родная улица и жена со дезами, упреками или поднятыми кулаками. Успокоившись насчет местности бедная голова мастерового успевает тотчас проклясть свое каторжное существование, дает самый решительный зарок не пить, подкрепляя это самою искреннею и самою страшною клятвою и выговаривает
• себе льготу лишь на нынешний день, да и то не пить, а лишь
• опохмелиться.
В понедельник внешний вид мастерового печален: на нем нету ни шапки ни чуйки, куда-то исчезли новенькие „ коневые сапоги, но "- т о уцелела одна только „ жилетка ". Мастеровой понимает это событие так: около него возились не воры-разбойники, а может быть первые друзья-приятели, которые обчистили его, но, оставляя на нем жилетку, одумали:
Чай и ему надо похмелиться чем-нибудь!".
Бывает и хуже: „ две нищие в лохмотьях несут человека, на котором только-только рубаха осталась; нашли они его в канаве и всю ночь через него вода бежала. Принесли они его в избу, свалили мокрого на земь; хотели было нищие награждения попросить, ну только хозяйка и говорит:-за что я вас буду награждать, в случае
• он жив? Если-б он издох, то я вам большую бы милостыню подала!.( Между прочим, в ночи хозяин очувствовался).
Другой отрадою усталого и измученного
Кулачные бои. рабочего человека были кулачные бои,( дожившие
даже еще и до нашего времени).
— « Наши тульские, говорил боец Зайкин, драку любят-с. Это у нас первое удовольствие. И летом и зимой у нас все драки бывают-с, т. е. для удовольствия... Зимой больше на реке дерутсяместо ровно. Летом-тут недалечко за семинарией. Опять же постом в чистый понедельник блины у нас вытрясают... В это время тоже драка бывает крупная. Особливо, баб любят трепать...»
Подробному описанию кулачных боев посвящен очерк « Бойцы »