« Вся моя личная жизнь, говорит Глеб
Детство Глеба Успен- Иван, в своей автобиографии, вся обстановка ского в Туле. моей личной жизни лет до 20-ти, обрекала
меня на полное затмение ума, полную погибель, глубочайшую дикость понятий, неразвитость, и вообще отдаляла от жизни белого света на неизмеримое расстояние. Не помню, ' чтоб до 20 лет сердце у меня было когда-нибудь на месте ".
И не потому, что в детстве Г. И. не видел радости, нет, его. и ласкали, и баловали, и старались уберечь от труда, от заботы, а именно потому, что детство не дало ему знания жизни, не сказало « ему, где правда и где ее искать— вот поэтому он с такой болью вспоминал и детские годы и свою родную Тулу. « Для того, чтобы жить хоть как-нибудь, говорил он позднее, надо было непременно забыть все это прошлое, истребить внедренные им качества ».
Из этих « качеств », которые воспитание стремилось внедрить s него, больнее всего чувствовал Г. И. попытки стеснить его внутреннюю свободу.
И понятным становится та жгучая боль, с которой вернулся в Тулу Глеб Иванович после долгих лет скитаний.
« Здесь, в знакомом родном городе, я буквально боялся ступить шаг по улице, боялся выглянуть в окно; я боялся выйти на улицу, чтобы не встретить знакомого лица, которое в детстве с любовью улыбалось мне; боялся заглянуть в ту улицу, где и до сих пор стоял наш дом, в котором я родился, боялся увидеть своими глазами гимназию, место где служил отец— все это было переполнено для меня болезненными воспоминаниями о безгранично— любовной, для меня лжи,
• что я не мог бы глядеть на все это без того, чтоб не захворать »...
В этой болезненно-чуткой душе, так остро отзывавшейся на чужие страдания, на горе народное, невольно вставало ощущение упрека и вызывало слова, полные горечи и грусти. « Все-то вы меня, господа люди, госпожи улицы и господа деревья и сады, все то вы меня обманывали!.. Отчего это вы ни разу ни сказали мне, как вы измучились, как вы много утаили от меня вашего горя? Отчего это, государи глухие переулки, не сказали вы мне ни единого слова о том, что мне нздо итти стоять за вас горой, что мне надо иметь руки железные, сердце люгое и око недреманное? Отчего вы, бедняги мои старались всегда « укачать » меня, заговорить меня веселыми словами, когда я плакал от бессознательной тоски, говорили мне: „ не думай!" вместо того, чтоб разбудить, сказать: думай, брат, за. нас, потому наших сил нету больше!.. Убаюканный вами я спокойно спал и не знал, что в темные осенние и зимние ночи, когда на дворе хлещет дождь, или воет вьюга, вы поедом ели, ни в чем неповинные, друг друга и проклинали свою адскую жизнь. Зачем ничего-то этого вы мне не сказали? Разве бы я не постоял за вас, горемычные мои?»..
« Вот почему я решился никуда не показывать глаз из моегономера; я даже опустил сторы в окнах и усиливался представить себе, что я не дома, не на родине "... « У меня, говорит писатель в- другом месте, была уже другая родина, именно— вот эти самые страдания « *)...
Впечатления детства, проведенного в Туле, сыграли, таким образом, громадную роль в жизни и творчестве Глеба Успенского.. Начав, еще ребенком, с борьбы против дедовского деспотизма, он кончил борьбой за весь обиженный и угнетенный люд. Тульским улицам не удалось его « убаюкать »: они заложили в его сердце семена, сделавшие впоследствии это сердце отзывчивым к народным страданиям и „ лютым " по отношению ко всякой неправде. „ Он рановдумался в окружавшую его жизнь— жизнь в недрах закорузлой бюрократии, которая строила свое благополучие на бесправии и нищете темного и запуганного народа **), и маленький Глеб вынес самое глубокое, органическое отвращение к правовым и экономическим устоям той жизни, в которой ему пришлось проводить своедетство.
К тяжелым воспоминаниям детства относил
Глеб Успенский в Г. И. и годы ученья в Тульской гимназии, в кото-
Тульсной гимназии, рую он поступил в 1852 году.
В одном из своих очерков он с ужасом вспоминает эту « душную старую школу, эти мертвые годы, проведенные в ее стенах », систему военной муштровки, унизительные притупляющие наказания.
Вспоминает он, как день за днем инспектор записывал все проступки учеников, « относительно не точной стрижки, вихров, неимения гребенки и прочей глупости, и, в конце концов, в субботу для. каждого получался итог каких-то преступлений, результатом которого были « без обеда », « на колени », « в карцер », « без отпуска » и,, разумеется, розги в самых разнообразных пропорциях.»***)
Юному Глебу не пришлось в гимназии подвергнуться порке— от этого спасало его служебное положение отца в мире чиновничества,— но он переживал в ней страшные минуты иных нравственных страданий: из окон гимназии видны были экзекуции,( наказания преступи
*) « На старом пепелище » гл. I. Стр. 553— 4 изд. Павленкова. **) Н. Рубакин « Глеб Иванович Успенский ».
***) „ Возмутительный случай из моей жизни ", гл. IV—( в очерках „ Волейневолей "), изд. Павленкова, стр. 494— 95.