65
СЛОВО ПИСАТЕЛЮ не погодить с завозом до 61-й годовщины Октября, когда в совхозе установят коммунизм?
����� ������ �������� ����� � ������ �������� ����� � ������ �������� ������ ����� ������ ��������� � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � � ������ ����
– Братан, угостил бы куревом? – вернул меня в действительность Горыныч. – Ты, по всему видать, москвич? Вы там, в Москве болгарскими фасоните, а мы здесь « Памиром » давимся …
Я, действительно, курил болгарские « Родопи », хотя и родом из Ташкента. Эх, знал бы ты, Горыныч, какой на самом деле я москвич …
Я протянул Горынычу « Родопи », опустился на крыльцо. Мы жадно затянулись.
С околицы посёлка послышались ребячьи голоса. Детвора играла в прятки. Выделялся звонкий голосок девчонки:
– Х … ушки – х … юшки – х … ять, я иду искать. Кто убёг, тот молодец, кто не спрятался, тому п … здец …
– Видал, какая детвора пошла?.. – Горыныч загасил о ноготь сигарету, бычок аккуратно положил в карман. – Не дети, а поганки ядовитые …. Я процитировал поэта: – « Здравствуй, племя, младое, незнакомое!» Этим детям через двенадцать лет при коммунизме жить …
– Не передохли бы до коммунизма … – нахмурился Горыныч. – Читал бумажку на дверях?
– Читал … Воспримай действительность, как временные трудности …
– От этих трудностей у нас в апреле двое мужиков повесились, – сказал Горыныч. – Как повесились?! – А очень просто. Прямо на дверях сельпо. Петлю на шею, и гуд бай, как говорят французы. Врачи сказали: « Острая спиртовая недостаточность ». – Ну, а вешаться зачем?! – А ты поживи у нас, сам в петлю полезешь.
Несмотря на жаркую погоду, меня пробрал лёгкий холодок. Жить в Изобильном мне всё больше не хотелось …
– Мужики без бормотухи, что скотина без воды, – философски заключил Горыныч. – Вон, Мишка Звонарев, на что покладистый мужик, и тот штопором жену проткнул.
Горыныч достал загашенный бычок, старательно размял его и снова раскурил. Огарок спички бросил петуху, который в ожидании подачки баражировал вокруг крыльца.
Тот в лихом броске набросился на спичку и с укором зыркнул на Горыныча.
– Зачем ты его так? – заступился я за обманутую птицу.
– А не будет, пидор старый, попрошайничать Пошёл, курей бы потоптал. С 8 марта не несутся, шалавы в перьях …
�� �������� �� ���������������
�� ������������� ������� ��������� ��� ����
��������� ���������� ������������� ������������� ������������ ����� ���������� ����������
��������� ������������ ������ ��������
��������� ��������� ������
��������� �� �������� ������ �� ��������� �� ���� ������ ���� ������ ����� �������
�� �������� ������������ ��������������� ����������� ��������� ����� �� ���������������� ������� ������ ������� ����� ������ ��������� �������� ������ ��������� ����
Окатив нас пылью, к крыльцу подъехал газик.
– Директор наш, – шепнул Горыныч и наскоро пристегнул к ноге деревянную култышку.
Из машины вылез солидный кряжистый мужик. По-хозяйски поднялся на крыльцо. Покосился на Горыныча:
– Ты почему тверёзый до сих пор? Уж не случилось ли чего?
– Обижаешь, Павел Тимофеевич! На службе я ни-ни. Ну, если что для храбрости чуток. Мне бы, Павел Тимофеевич, ружьишко хоть какое. Для острастки. А то махаю деревяшкой, людям на смех …
– Ружьё не обещаю, а вот когда разбогатеем, на протез тебе, даст бог, и наскребём. Дай только на ноги подняться … – Вторую пятилетку дожидаюсь … – Потерпи ещё маленько. Сначала доильный аппарат для Клеопатры справим, чтобы ей соски не обрывали, а вслед за ней тебя обуем. Я тут сейчас на механическом заводе был, в Подольске, три соска привёз для Клеопатры. По спецзаказу, из легированной стали. Смотри, не напивайся, вечером приконопатишь. Я Леху-сварщика к тебе пришлю.
– Да что я, с титьками один не справлюсь? – обиделся Горыныч. – Я хоть и без ноги, а в этом деле хваткий.
– Ну, гляди, как в прошлый раз не перепутай … – строго произнёс директор и прошёл в контору. Выждав несколько минут, я постучался в кабинет директора. – Войдите! – неприветливо откликнулись из-за двери.
Я вошёл. Павел Тимофеевич стоял ко мне спиной, слегка пригнувшись к раскрытой дверце сейфа, и что-то наскоро прожёвывал, заглушая жевательный процесс шелестом бумаг. Неосторожно звякнула бутылка.
– Слушаю, – произнёс директор, торопливо запирая сейф. Грузно опустился в кресло, отвалился к спинке и прикрыл глаза.
– Я потрясенец из Ташкента. Филолог и кинодраматург. Обладаю опытом культурно-массовой работы в клубах. У меня жена – филолог, маленькая дочь и бабушка … Остановились временно в Москве, у тётки … Деньги на нуле …– начал я дежурный монолог. Павел Тимофеевич дремал …. С улицы в раскрытое окно ворвался ветерок, а вместе с ним отборный матерок. Я тихонько подошёл к окну и прикрыл его. От наступившей тишины директор резко вздрогнул.
– Открой! Не люблю, когда народ безмолвствует.
Он подошёл к окну и резко распахнул его.
В кабинет вернулась жизнь. Когото матом крыл Горыныч. Кто-то крыл его …
№ 11( 28) ноябрь 2005 г. www. RUSSIANTOWN. com
65