– Давайте, я вас до уборной доведу, – предложила Дуся, – на всякий случай. – Нет, что вы. Мало того, что я у вас ем. Старушка с трудом встала и, шатаясь, направилась к двери. Под столом что- то чернело. Дуся подозрительно всмотрелась в очертания предмета. Не то куча, не то мешочек какой- то. Она нагнулась и подняла затертый ридикюль, на котором, несмотря на проплешины осыпавшегося бисера, читались инициалы Э. Д. Она окликнула гостью и протянула ей находку. Старуха удивилась. – Как же он выпал? Я ни разу в жизни его не теряла. Вышила после свадьбы.
Он всегда со мной. Там все, что у меня есть. Хотите, покажу? А то вдруг потеряю совсем. Дуся не горела желанием рассматривать старухины реликвии. Время подпирало, но для приличия она согласилась. – Буква Э – это меня так называли в детстве, Эстер. Знаете, кто такая Эстер? Нет?
Ну и не надо. Хитрая она была, смелая, а я – дура трусливая, в Эру переименовалась. Так дурацкой
Эрой и помру. Старуха высыпала на стол содержимое мешочка. Звякнул тяжелый черный ключ, к которому тряпочкой был привязан плоский английский ключик. Выкатилось грязное колечко непонятного металла.
Трясущейся рукой она извлекла несколько порыжевших от времени фотографий и тощую стопочку денег, перетянутых аптечной резинкой.
– Я давно хотела вас попросить, но как- то не решалась.
Не хотелось доставлять лишние хлопоты, но вот пенсию платят, мне она ни к чему. Кое- что собралось. Дуся, не откажите. Возьмите эти деньги. Не думайте, это не на похороны. Это для жизни. Купите внукам что- нибудь хорошее. А как меня похоронят, мне все равно. Муж и сын в печах лагерных сгорели. Живьем горели, а после смерти оно даже приятнее, чем гнить где- то.
– Да бог с вами, – возмутилась Дуся, – зачем мне ваши деньги. А похоронить вас не большие траты, лучше живите сто лет. – Так я уже, вроде, около этого. Тяжело. Дуся торопливо стала запихивать назад в ридикюль сомнительные ценности.
Надо было выпроваживать старуху. Путь назад к своему подъезду Мадам Дубирштейн проделала гораздо быстрее.
Даже смогла подняться на второй этаж, ни разу не остановившись более чем на несколько минут. Вошла в квартиру. Дверь в соседскую комнату была приоткрыта.
Оттуда вытекал красноватый лучик света.
Он сполз с багрового штапеля сборчатых штор и метнулся в коридор из духоты каблуковской комнаты. Было слышно, как храпит и кашляет Славик, как капает из крана вода на кухне, как тикают часы. Людки и детей не было дома.
Мадам Дубирштейн с опаской прошла на кухню. У крана она остановилась и протянула под капельки сухую ладошку.
Они приятно щекотали руку, просачиваясь сквозь плохо сомкнутые пальцы.
Собрав с чайную ложку холодной воды, она плеснула в лицо и блаженно рассмеялась. Сдавленный, скрипучий звук собственного смеха удивил ее.
В ушах звенел переливчатый, легкий смех молодой Эстер, той, которая, подставив лицо весеннему ливню, кружилась в диком и пьяном танце.
Это был май 45- го. Она еще не знала о судьбах мужа и сына.
Она была пьяна первый и единственный раз в жизни. Ее смех, будто рвущаяся в небо птица, бился в горле и, срываясь с губ, улетал, чтобы больше уже не вернуться никогда.
Старуха попробовала открутить кран, но сил не хватило.
В глубине раковины расползлась паутина мелких трещинок вокруг давно отколовшейся эмали.
Она провела рукой по выщербленному дну и улыбнулась. Тогда, много лет назад, чугунная гусятница выскользнула из мокрых рук и разбила молочную белизну новой мойки.
51