морской инженер. Мы жили в Новороссийске. Потом я воспитывалась в Одессе, потому что мой отец преподавал там в институте. Я хорошо помню Одессу. Я там жила до 12 лет. С. М. – Но Вы об этом ничего не пишете. Почему? И. А. – Я помню, как в 32- м году мы с бабушкой всю ночь стояли за хлебом, а когда мы шли домой, то на улицах уже лежали мертвые люди, и бабушка переступила через одну женщину, а какой- то мужчина меня поднял и перенес.
У всех крестьян тогда забрали все средства к существованию. В 33- м году мы поехали в одно село к бабушкиному племяннику, дяде Сереже, в честь которого я назвала своего старшего сына, он когда- то был помещиком.
Он жил уже не в собственном доме, а в какой- то избе. Когда мы приехали за ним, пахло чем-то сладким, неприятным, все было пусто. Оказывается, все умерли в этой деревне от голода. Дядя жил с маленьким мальчиком, сыном умерших соседей.
Бабушка хотела его взять с собой. А он не захотел. Он нашел в подвале ружье и пули и стрелял крыс, потрошил их и варил похлебку. Таким образом они выжили с мальчиком. Но в 37- м году дядю расстреляли... Такое было детство. Я об этом не писала. С. М. – Почему? И. А. – Потому что об этом писали все.
Все это знали и пережили.
Очень все это печально. Я была слишком молода, чтобы это все описывать. Когда мне было 19 лет, уже пришли немцы и опять начался страшный голод.
Тогда мы жили в
Харькове, я окончила первый курс юридического факультета.
У нас нечего было есть, потому что все продукты подожгли, чтобы они не достались немцам.
И самое большое у меня было переживание, когда я была сестрой милосердия.
В университете мы должны были окончить курсы сестер милосердия. Когда началась война, я работала в госпитале, который был переделан из школы. В нем остались советские раненые, а в город вошли немцы.
Нам нечем было кормить их, нечем лечить. Они очень страдали. Немцы сказали, что когда они пришли, в госпитале не было никаких продуктов, и они не собирались кормить наших раненых.
Всем тем, кто мог ходить, было предложено покинуть госпиталь. Очень многие попытались уйти, но кто- то умер по дороге, а кто- то дошел до ближайшей деревни. А в госпитале остались те, кто не мог ходить... Судьба их была ужасна. Мы, молоденькие девочки, ничем не могли им помочь.
С. М. – Ирина Александровна, Вы так рассказываете, что я словно все это вижу. Это история, которая в нас вошла с фильмами и книгами, а Вы ее пережили. И. А. – Да, я ее пережила. Такие вещи я видела и знаю, но это все хочется забыть.
В город пришли немцы, и вдруг нам кто- то колотит в дверь – мы жили на третьем этаже заводского дома. Мы открыли дверь – входят три немца с ружьями. А я говорила по- немецки с пяти лет – меня учили дома. Я говорю им « Гутен таг». Они спросили, есть ли у нас мужчины. Я ответила,
110