ПУТЕШЕСТВИЕ | НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ
информацией по другим точкам. К этому времени подъехал и бригадир, взял меня в свои нарты, и мы уже в полном составе рванули на озеро.
На берегу выгрузили снасти и начали пешнями бить по кругу небольшие, до полуметра в диаметре лунки. Толщина льда тридцать – тридцать пять сантиметров. Без передышки долбили до жары под малицей, и тут я понял, что происходит с очками. Тёплый воздух из-под одежды вытекает наверх к шее, обволакивает лицо – и какие уж там очки, когда мы все от макушки до пояса заиндевали, работая в клубах собственного пара. Тогда я стащил с шеи шарф и обвязался им снаружи, туго стянув малицу и капюшон. И сразу стало намного лучше. Теперь очки протирать можно всего через пятнадцать-двадцать минут.
Лунки бились загодя на завтра, чтобы дать воде за ночь подняться до окончательного уровня и замёрзнуть( а она растечётся по всему озеру), иначе, по щиколотку в воде, ловить рыбу не станешь.
Затем мужики сгрузили затаренную вчера рыбу на нарты и увезли с озера на лесную поляну, где сможет сесть вертолет( лёд для него ещё слабый). Возвращались опять при луне. Сладив с очками, я получил возможность хоть и задом, но видеть вокруг.
Лунная тайга пленительна. С виду будто ничем не отличается от наших привычных белорусских лесов, чуть реже да ниже, пожалуй. Но какая-то затаённая внутренняя сила в грозной суровости её и безбрежности. С нашей полугородской любовью к ней не подойдёшь. Нужен подход, так сказать, функциональный, через знание тайги, через понимание своего места в ней, своих отношений с ней, через слияние человеческой жизни с её жизнью.
Мужики возили рыбу на лесную поляну, а я оставался на озере – места в нартах не было. Они уезжали минут на двадцать дважды, и я оставался один на один с Тишиной. Это было прекрасно, торжественно и жутковато. И только стволы деревьев сухо да озёрный лед глухо потрескивали на морозе, как бы говоря: не зевай, человек, не спи, мы, те самые природные силы, которые тщишься ты победить, здесь, вокруг. Луна была полной, сначала розовая, потом оранжевая, потом раскалённая добела. В союзе с тишиной она источала непостижимую тайну.
Вернулись мы затемно, к четырём вечера. Я так и не уловил той дивной смены в небесах, которая происходит здесь за такой короткий световой день, когда бледно-розовое поутру солнце, прокатившись по таёжному частоколу и лишь чуть-чуть разогревшись, на глазах бледнеет и вновь опускается за частокол, уже провожаемое восходящей напротив луной, так же чуть розоватой, но куда более смелой, чем солнце, быстро взмывающей вверх, откуда щедро льёт она своё таинственное, несмотря ни на каких астронавтов, извечно печальное серебро. При этом свете, возвращаемом и умножаемом белой землёй, можно читать запросто. И писать бы можно было, когда бы не мороз за тридцать!
Еда уже была готова, дымилась, ждала нас. Мы с Енкси поели быстро и заскучали. Он решил разбить скуку. Установил своего « коня », переключил выход с магнето на приёмник( о такой возможности я и не догадывался), я стал крутить, держа стрелку вольтметра на отметке десять вольт, а он искал станцию, врубив полную громкость, чтобы перекрыть жужжание магнетогенератора. Пробежался по эфиру, потом вернулся на самый мощный сигнал. Фредерик Шопен. Соната номер два. Во мне всё перевернулось. Вот когда начинаешь понимать Север! Лица родных мне, бесконечно дорогих людей в Минске представились совершенно чужими за тысячекилометровой скатертью льда и снега, представились никогда не знавшими меня, живущими совсем без меня, далёкой и непостижимой для меня жизнью. Вот сейчас, в сию секунду невозможно поверить, что вы были когда-то доступны мне так же, как доступны здесь и сейчас воздух и снег, что, случалось, не мог я жить без вас, как не мог жить без хлеба. А вот без хлеба я живу уже третьи сутки, но это временно, а вы-то не временные …
В семнадцать местного( а это в пятнадцать Москвы) Тюмень транслировала сверку времени и последние известия. Я крутил. Потом началась « Юность »( это уже Москва), передача « В редакцию пришло письмо ». Интересная, но пришли мужики на политбеседу, и мы радио отложили. Говорили до одиннадцати вечера. Представьте себе человека, всю жизнь проведшего в тундре с оленями, не знавшего ни одного отпуска, кроме Тарко-Сале нигде не бывшего. Это Виктор Пяк, которому пятьдесят два( через три года на пенсию). Представьте себе это, и вы поймёте моё положение среди людей, толком не знающих, что делается в мире, каков он, какие силы им движут и куда он стремится. Но люди хотят знать, их это волнует. А по-настоящему, то есть не торопясь и вдумчиво, как я понял, с ними мало кто говорил. Какое же умение нужно, чтобы объяснить хотя бы главное людям, к которым за всю их жизнь в
84 СЕВЕРЯНЕ № 3, 2018