Март 2004 | Page 58

рассказ

( Продолжение. Начало в предыдущем номере)

Как только у Савицкого пересыхало в горле и голос начинал дрожать, узбекский друг тут же хватался за бутылку, оперативно наполняя пиалу вином. Савицкий, не прекращая пения, синхронно выпивал. Песня оживала, обретала глубину и силу.

Когда, закончив песню, Савицкий умолкал, ему на смену вступал невидимый в ночи дехканин. Колхозник настойчиво тянул свою мелодию. Она была по-прежнему заунывна и пронзительна.

Прислушиваясь к пению дехканина и отвалившись на подушку курпачи, Савицкий, будто Стасов, восклицал:

– Сколько музыкальных тем, чарующих мелодий, еще не испоганенных членами Союза композиторов, сколько сказаний и легенд, еще не обработанных писательской шпаной, таит в себе творчество узбекского народа!..

Приятель преданно смотрел Савицкому в его нетрезвые глаза, восторгаясь мудростью старшего товарища:

– Позволь выпить за тебя, Геннадий. За твой талант, эрудицию и ум. Ты не станешь возражать, если я за это выпью?

Проявляя щепетильность и боясь обидеть друга, Савицкий никогда не возражал. Напротив, он всегда поддерживал в товарище любой порыв души. Тем более такой, как выпить. И дело здесь не в пьянке, в которой вечно обвиняла Слава. На Востоке верно говорят: « Что в этом понимает женщина?»…

– Нет, – рассуждал Савицкий, все глубже погружаясь в волны горячащего вина, охлажденного в арыке. – Дело, друг мой, здесь совсем в другом. Что ни говори, а истина действительно в вине.

Осушая пиалу за пиалой, прислушиваясь к грустному карнаю, к неразборчивому трепу захмелевшего узбекского приятеля, Савицкий отдавался мыслям о самом сокровенном. В мозгу, опаленном винными парами, неожиданно всплывали темы, прорастали робкие, но гениальные догадки, формировались тезисы будущих научных публикаций, крепли смелые гипотезы. Иногда он даже вздрагивал, поражаясь глубине и широте охвата проблематики окружающей его действительности.

В такие сокровенные минуты действительность становилась многогранней и прекрасней, обретая яркие жизнеутверждающие краски. Исчезала мерзость бытия, социальная несправедливость, межнациональная вражда, антагонизм, предательство, человеческая подлость, изворотливость и суетливость. В голове начинал восторженно звучать орган, учащенно колотилось сердце, переполненное радостью. Хотелось праздника и как осознанной необходимости – свободы. Хотелось громко крикнуть в ночь: « Идите вы все к черту! Лизоблюды, подголоски, адепты коммунистической морали! Всё к черту! Всё в Тартарары – социалистические ценности, идеалы гуманизма, равенства и братства! Никакого братства и в помине нет! Вы слышите меня, идеологи и пропагандисты? Будьте вы все прокляты!

Слава испуганно трясла его за плечи, шлепала по лысеющей крупной голове.

– Проснись! – придушенно кричала Слава, чтобы не услышали соседи. Звала отца на помощь.

Наум Матвеевич оперативно откликался из соседней комнаты:

– Пить надо меньше, вот что я скажу! У нас на флоте таких, как вы, Геннадий, выбрасывали за борт.

К Савицкому, проснувшемуся в собственной постели, рядом с перепуганной женой, возвращалось мутное сознание. Обильный пот заливал глаза, полость рта пылала от выпитой вчера « Чашмы ».

– Замолчите, папа! – кричал Геннадий. – Вам ли пристало читать мораль?!

– Это вы о чем? – взвивался бывший китобой.

И тут китобоя прямой наводкой настигал гарпун:

– Признайтесь! – кричал Савицкий, – Вас по ночам не терзают души загубленных китов?

Наум Матвеевич на мгновенье затихал. А ведь и вправду, сколько раз он так же, как и зять, вскакивал по ночам с постели, мычал, стонал, рвал в клочья простыню. Это убиенные киты на него наваливались тушами, с хрустом проламывая грудь.

– Я их не убивал! – отчаянно отбивался счетовод. – Их убивали гарпунеры.

– Ах, гарпунеры?! – по-мефистофельски хохотал Савицкий. – А вы в сторонке с калькулятором в руках пересчитывали туши! Да к тому же, бьюсь об заклад на четыре бутылки « Саперави », делали приписки и получали

Александр БИЗЯК Сочтемся Славою!..

Светлой памяти Геннадия Савицкого

премиальные. Признайтесь, вам эти премиальные не обжигали руки?

– Как вы можете?! – бился в истерике старик. – Я пережил 48 финансовых проверок! У меня благодарность от самого Косыгина!

– Ваш Косыгин такой же гарпунер, только рангом повыше!

Когда звучали имена руководителей страны, Савицкий окончательно терял самоконтроль. Он свирепел, становился невменяемым. Особенно в состоянии тяжелого похмелья.

Старик жалобно скулил, утирая невидимые миру слезы.

– Прекратите плакать! – требовал Савицкий. – К лицу ли это моряку? И запомните – Ташкент слезам не верит.

– Слава, почему же ты молчишь? – взывал к дочери Наум Матвеевич. – На твоих глазах расправляются с родным отцом.

Славу терзало двойственное чувство: с одной стороны – родная кровь, отец; с другой – пусть и пьющий, но тоже ведь отец: Владика и Ляночки.

Слава, статная, красивая, босая, в одной ночной рубашке, бежала к шкафчику с лекарствами, доставала валерьянку.

Савицкий тоже убегал. Но своим проторенным маршрутом – на кухню, к тайнику. Но увы! Тайник был пуст. Тогда он возвращался в спальню, подходил к плачущей жене и ласково просил:

– Нацеди и мне. Может быть, оттянет …

Слава протягивала мужу валерьяновый флакон: – Все не пей. Оставь отцу. – Да что я, зверь какой? Оставлю. Отпив глоток, он направлялся к тестю. – Третьим будете, Наум Матвеевич? Трясущейся рукой Наум Матвеевич принимал у зятя валерьянку. В глазах у тестя появлялись слезы.

– Может быть, хотя бы рюмку принесете? – ворчал старик. Савицкий улыбался: – Коль пошла такая пьянка, пейте из горла …

Выпив зелье, тесть постепенно приходил в себя. На его губах появлялась виноватая улыбка. Робко подмигнув Савицкому, он застенчиво шарил под матрасом и извлекал оттуда стограммовую коньячную бутылочку. – Вот, берег на особый случай … Савицкий выжидательно смотрел на тестя.

– Дверь прикройте, – заговорщицки шептал старик. – Геннадий, я к вам с серьезным предложением. Только не говорите сразу « нет ». Зять заволновался: – Наум Матвеевич, в чем дело? – Геннадий, вы не против, если я предложу вам выпить?

– С чего вы взяли, что я буду против? – вырвалось у зятя, но он тут же оборвал себя. – Это провакация, подвох? – Ни то и ни другое. – Я не совсем улавливаю логику … Наум Матвеевич собрался с духом и твердо произнес:

– Геннадий, я предлагаю выпить нам на брудершафт. Признаюсь, я давно ждал этого момента, и мне кажется, что он настал. Нам пора мириться. Хотя бы ради Славы.

Савицкий настолько растерялся, что присел на краешек кровати.

– Сочтемся Славою, ведь мы свои же люди! Я правильно вас понял?

– Вот именно! – Наум Матвеевич по-отцовски приобнял Геннадия за плечи. – Вы не смотрите на меня, что я бухгалтер. Я хоть физически и старый человек, но в душе еще мужик. Так выпьем что ли? Сын?..

– Конечно выпьем, папа. Только вот за что?

– За трезвый образ жизни. Ты не возражаешь?

58 № 3( 9) март 2004 г. www. russiantown. com