47
ПАМЯТЬ СЕРДЦА ведимы. Я жил в эпоху, когда судьба человека напоминала не шахматную партию, а лотерею ».
Оппоненты Эренбурга начисто отвергли теорию случайной лотереи, они запустили другой термин: « искусство выживания », мастером которого якобы был писатель. Отчасти можно с этим согласиться: да, Эренбург умел выживать. С одной стороны, он служил режиму, но одновременно, с другой стороны, его покусывал и критиковал. На большее смелости не хватало. Он не был самосожженцем. Не тот тип. Подчас он умело приспособлялся, мимикрировал, недаром в романе « Лето 1925 года » он признавался: « Мои годы напоминают водевиль с переодеваниями ». Но Эренбург, еще раз подчеркну, никогда не был трубачом власти. Не случайно вышедшую не так давно книгу о писателе гарвардский стипендиат Джошуа Рубинштейн назвал « Запутанная лояльность ». Я бы добавил: затуманенная …
« Было в жизни мало резеды, много крови, пепла и беды », – писал Эренбург. Не следует забывать, что у Эренбурга был еще один страшный « грех »: он был евреем. Еврей, интеллигент и западник – гремучее сочетание. Патриоты изощрялись: Дико воет Эренбург, Одобряет Инбер дичь его. Ни Москва, ни Петербург Не заменят им Бердичева.
Эренбург отвечал своим недругам так: « Меня связывают с евреями рвы, где гитлеровцы закапывали в землю старух и младенцев, в прошлом реки крови, в последующем злые сорняки, проросшие из расистских семян, живучесть предубеждений и предрассудков … Я – еврей, пока будет существовать на свете хотя бы один антисемит ».
Эренбург надеялся, что « на темном гноище, омытом кровью нашей, рождается иной, великий век ». И в этой надежде на лучшее будущее писателю помогало искусство, которое он любил, обожал и был ему предан всем сердцем и душой.
Прошу не для себя, для тех, Кто жил в крови, кто дольше всех Не слышал ни любви, ни скрипок, Ни роз не видел, ни зеркал, Под кем и пол в сенях не скрипнул, Кого и сон не окликал. Прошу до слез, до безрассудства, Дойдя, войдя и перейдя, Немного смутного искусства За легким пологом дождя.
А еще Эренбург любил Францию( как носительницу высокой культуры?) « Во Францию два гренадёра …» Я их, если встречу, верну. Зачем только черт меня дернул Влюбиться в чужую страну …
И тут – никуда не денешься – возникает тема: Эренбург и женщины. « Моя первая любовь, – вспоминает Эренбург, – осень 1907 года, гимназистка Надя. Почти каждый день мы писали друг другу длиннейшие письма, с психологическим анализом наших отношений, с упреками и клятвами, письма ревнивые, страстные и философические. Нам было по 16 лет …»
В августе 1967 года Эренбург упал в своем саду. Думали, что он поскользнулся. Но это был инфаркт. Лечить писателя оказалось трудным делом. « Очень неконтактный пациент, – говорил известный врач-кардиолог. – Он сказал мне, что напоминаю ему доктора из комедии Мольера ».
31 августа Ильи Григорьевича не стало, он скончался в возрасте 76 лет. Как сказал Леонид Зорин, с Эренбургом ушел от нас « осенний европеизм с его обаянием, с его усталостью, с его готовностью быть лояльным …»
В одном из сонетов Эренбург писал, что в этой жизни живительно только искусство: Одно пятно, стихов одна строка Меняют жизнь, настраивают душу. Они ничтожны – в этот век ракет И непреложны – ими светел свет … Все нарушал, искусства не нарушу. Эренбург и не нарушал. Судьба вручила ему золотое перо, и он умело им пользовался. « Одна строка …» Это не всем дано.
▲
��������������������������
����������������������������������� �����������������������������������
�������������������
��������������� ����������������������� ���������� ������������
�������� ���������� �������������������
���������������
��������������������� ������������������ ���������
���������������
�����������������������
������� ������������
��������� ������������
ÓËÀÍÎÂÀ ÁÛËÀ сейчас великой русской балерине исполнилось бы 95 лет
Когда же это было? Как будто недавно. Во всяком случае, я помню себя рядом с Галиной Сергеевной Улановой на сцене Большого театра. С фотоаппаратом. Хотелось снять ее без притворства. Без моего притворства. Ибо для Улановой высокое притворство, то есть претворение, и было смыслом жизни. Или смыслом жизни для нее было то, что меряет время? Движение! Впрочем, в нашем случае это одно и то же, потому что оно и было ее искусством. Время стало мерой искусства Улановой.
Балетный театр, как театр вообще, не существует ни до, ни после действия. Плоская бумага и плоский экран бессильны запечатлеть трехмерный мир сцены. Но будь даже придумана некая голографическая хитрость, все равно – мимо. Великий актер обладает талантом создавать четвертое измерение. Сидя в зале в момент события, ты его чувствуешь. Уланова владела этим даром.
… Мы стояли на сцене, и Галина Сергеевна рассказывала о позорном эпизоде в русской культуре, что произошел на ее и наших глазах. Прах великого русского певца Федора Шаляпина перед перезахоронением на Новодевичьем кладбище партия и правительство запретили отпеть в зале Большого театра: « за что такие почести эмигранту?».
– Стыдно! – говорила Уланова. – Даже хор не пригласили, обошлись пластинкой.
Плоская, как граммофонный диск, жизнь окружала ее и нас. Артист, художник, рыцарь движения. Времена Шаляпина, времена Улановой. Времена Ежова и Сталина, Хрущева и Брежнева – это одни и те же времена. Наше время.
Галина Уланова на фоне зала Большого театра. Случайный снимок. Один – единственный негатив( потерянный и чудом найденный в день ее кончины) на всю засвеченную пленку, но как будто только этого снимка я и ждал. Здесь, кажется, Уланова похожа на наше представление о ней и на себя самоё.
Публичный образ, который несет человек – актер в особенности, – не всякий раз совмещается с реальным его отражением, скажем, в зеркале.
Возникает некоторое несовпадение красок, какое бывает в скверной печати, и контуры размываются. Возможно, ты подразумеваешь, что изображено, но не видишь это глазами.
Здесь же все четко. Она действительно такая. Как на монете.( Я бы и выпустил монету с ее изображением.) Строгая,
аскетичная, твердо определившая, что ей назначено в жизни и как это назначение осуществить. Точнее – осуществлять, потому что, зная направление движения, она не видела его конца. И в этом была Художником. А непрерывность движения была гарантирована тем, что она – Профессионал.
Ее жизнь – вся – была подчинена балету. Даже дома подарки и памятные вещи не раскладывались по полкам, а как бы лежали как попало, чтобы ОЧЕНЬ потом, когда балет уйдет из ее жизни в воспоминание, заняться приведением предметов в ожидаемый ими порядок. Сочувствую вещам. До них так и не дошла очередь.
На Месте лишь гигантское зеркало, необходимое для работы, диван, необходимый для отдыха, автопортрет
Анны Павловой как символ предтечи, несколько картин и фотография Греты Гарбо – актрисы, которая привлекала Уланову своим искусством и образом.
Они с Гарбо хотели познакомиться, видимо, чтобы совместить краски, и однажды приблизились настолько, что смотрели друг другу в глаза, но не обменялись ни единым словом. Толпа восторженных поклонников, окружившая дом, где жила Уланова, не дала окруженной своими поклонниками Гарбо приблизиться к двери. Они увидели друг друга через окно. Две большие актрисы не смогли преодолеть препятствие, которое создали своим искусством, и навсегда остались наедине с собственными представлениями о мимолетном визави.
Охраняя себя от чрезмерного общения, они, наверное, испытывали дефицит теплоты. Всемирная любовь через стекло ее не компенсирует.
Эта фотография Улановой – тоже изображение через стекло. Очень чистое, оптическое, ловко сработанное японцами, которые ее боготворили, но все-таки через стекло. И вот получился образ … Я, бродивший с ней по Большому театру в поисках этого образа, свидетельствую, что за ним – живой, обаятельный, тактичный, неприхотливый как истинный труженик и уважающий чужую работу человек. Небольшая великая женщина, всей своей громадной силой охранявшая свое право на слабость.
Теперь она ушла, а мир ее остался, чуть-чуть измененный ее участием к лучшему.
И квартира осталась – в ней музей, и все в нем подлинно, и все теперь в порядке. Можно зайти в гости.
Юрий РОСТ
№ 4( 21) апрель 2005 г. www. RUSSIANTOWN. com
47