АПОКРИФ-97: 11.2015( H5.1 e. n.)
Наконец, марксизм, который Валентин Томберг назвал « гегельянством наоборот », рассматривает материальный интерес как ещё один « перводвигатель » всего исторического развития. Главное же « божество »— это « материя как философская категория, обозначающая единственную объективную реальность ». Здесь тоже есть свои « хорошо »( материализм) и « плохо »( идеализм), а значит, есть и своя нравственность, свой призрак « категорического императива ».
Нравственность бывает разной. Есть нравственность добротолюбия, есть нравственность « естественная », есть « категорический императив », а также есть « мораль по ту сторону добра и зла ». Во всех перечисленных случаях мы говорим о некоторой оценочной системе, призванной благословить одни аспекты человеческой природы и осудить другие. Вопрос: можем ли мы вообще перестать оценивать, осуждать и благословлять? Мы же в действительности вообще не знаем, как это следует делать, да и никогда по-настоящему не знали! Добротолюбие утверждает принуждение( послушание, смирение) и противопоставляет его потворству « греховным » желаниям. Церковь Сатаны поступает наоборот. Ницшеанство дистанцируется от общепринятых « добра и зла » лишь для того, чтобы утвердить новые. Марксизм переносит систему оценок в экономическую сферу и спрашивает, что « хорошо » или « плохо » для рабочего класса. Национал-социализм провозглашает ценности « расы господ » высшими, в чём бы эти ценности ни заключались. Гуманизм задаёт вопрос о том, что « хорошо » или « плохо » для « человека вообще ». Наконец, Нью-Эйдж, психоанализ и трансперсональная психология ищут методы излечения современного человека, оказавшегося жертвой « информационного взрыва » и утратившего духовные ориентиры. Однако если человека и можно сделать « нормальным », то, скорее всего, он от этого не выздоровеет.
Если мы теперь сопоставим все эти оценочные системы, составляющие лишь каплю в океане других таких же систем, то к чему придём? Возможен ли здесь некий « синтез »? Или же честнее, как перед самим собой, так и перед другими, будет признаться в своей принципиальной неспособности найти ответы на « проклятые вопросы »? Тогда « очищение от нравственности »— это не какой-либо новоявленный духовный процесс « самосовершенствования » и осознания тех или иных « истин », а закономерное следствие утраты ориентиров. Не потому, что подобных ориентиров больше нет, а потому, что их слишком много.
Осмелюсь предположить, что ни одна из оценочных схем, разработанных человечеством, не выдерживает критики, базирующейся на тотальном сомнении. Почему это может быть верно? Да потому, что всякое утверждение как величина положительная должно уже в самом факте собственного существования содержать « своё другое » как величину отрицательную. И эти две величины, сопоставленные друг с другом, дают антиномию, которая часто разрешима лишь простым отказом от всякого разрешения. Такова « апофатическая » подоснова этики как аспекта человеческого мировоззрения, доросшего до определённого уровня. Есть ли что-либо выше этого уровня? Возможно, хотя « выше »— ещё не обязательно « лучше ». Ибо, хотя младенцы не могут есть мясо, а в состоянии пить только молоко, они потом, становясь взрослыми, тоскуют по молоку, как по « утраченному раю ». Понятия « лучше » и « хуже » относительны и зависят от особенностей конкретной ситуации— таков, наверное, один из главных уроков, преподнесённых нам мировой историей.
89