АПОКРИФ-97: 11.2015( H5.1 e. n.)
не достичь их. Древние говорили, что это всё. Что выше этого Брахмана нет ничего, никакого прогресса. Таков был предел жизни, и даже в нём оставалось рабство, сердце по-прежнему было подчинено закону изменений, и желание всё ещё царило в нём.
Желание! В высотах и глубинах жизни господствовало желание, и корни его прятались в защищённую цитадель собственной личности, жизни. Если от этого вездесущего желания не скрыться нигде, даже в Пределе Жизни, в верховной личности Творца, охватывающей всю жизнь, а потому не избавиться и от страданий, не значит ли это, что причина скорбей— в самом желании, в самовожделении? Какой толк отказываться от всех благ жизни, отбрасывать мир в поисках освобождения всего сущего, если в итоге ты меняешь низшее рабство на высшее? Какой смысл отвергать все мирские желания, мелкие царства низменной самости ради этой всеприсущей и всевключающей Самости Брахмана, если это всего лишь замена одних страданий, длящихся годы, на другие, длящиеся эпохи? Если даже Брахман есть Самость, подверженная неумолимому Закону, согласно которому, боль следует за каждой мыслью?
В таких раздумьях сидел он одиноко под деревом, которое теперь называется древом Бодхи, или древом мудрости, пытаясь противостоять воинству Мары, великого искушения, и силам зла в своей голове. Это была последняя битва за власть над империей великого ума. Наконец( как это обычно и бывает в конце), благородство восторжествовало; зло было повержено и никогда не вернулось больше в это сердце. И, сидя под деревом, он провозгласил: « Не сойду я с этого места; пусть даже моему телу суждено сгинуть от голода, а в жилах перестанет течь кровь, я буду стремиться к великому просветлению ». Когда, наконец, бежало от него последнее искушение— образ плачущей жены, которая звала его обратно к славе и любви,— перед его внутренним взором распахнулись запечатанные прежде двери нового, иного Пути— Пути, само имя которого умерло в памяти святых земли; Пути, ведущего к освобождению от любых уз; Пути самоотверженности, позволяющего достичь самых дальних берегов жизни.
Через длинные, последовательные линии прошедших и забытых воплощений он увидел момент, когда встретил Дипанкару, настоящего будду невообразимо далёкой старины. Он обратился на Путь( его звали тогда Сумедха, и был он странником и аскетом, уже приблизившимся к обретению святости), когда Дипанкара, Благословенный, открылся своим последователям; и тогда же, перед этим Величественным, принял он твёрдое решение стать Буддой ради спасения миров. Теперь же, находясь в лучах этого великого рассвета, через всё это он мог проследить чёткую причинноследственную линию великого Пути Умиротворения. Не через всем известные школы индийских святых и мудрецов, взбирающихся с одних высот бытия на другие, но всегда связанных всеутончающимися путами эго, протянулся этот возвышенный Путь— новый, но такой древний; не через последовательные планы сознания; но тропой самоотверженности шёл этот Путь— итог бесчисленных актов самоотречения, движущей силой которого были сочувствие и сострадание, ширящееся и возрастающее, пока не охватывало всё живущее. Как может понять тот, чей ум открыт для восприятия четвёртого пространственного измерения, тропа эта шла одновременно снизу и сверху, вверх и вниз, как выглядело это в пространстве трёхмерном; поэтому теперь
173