ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
Наша цепь африканских обезьян во времени, удвоенная обратно на себя, в миниатюре похожа на кольца чаек в пространстве, за исключением того, что промежуточные виды оказываются вымершими. Тут я хочу сделать ударение на том, что, как полагает мораль, должно было случиться так, чтобы промежуточные виды были мертвы. А что, если бы не были? Что, если бы в сцепке промежуточных видов осталось достаточно живых существ, чтобы связать нас с современными шимпанзе по цепочке? Только не из рук заводчиков, а из питомников. Помните песню: « Я танцевала с мужчиной, который танцевал с девушкой, которая танцевала с принцем Уэльским »? Мы не можем( совершенно) скрещиваться с современными шимпанзе, но нам понадобится лишь горстка промежуточных видов, которые бы могли спеть: « Я скрещивалась с мужчиной, который скрестился с женщиной, которая скрещивалась с шимпанзе ».
К счастью, эта горстка промежуточных видов больше не существует.( Это счастье с некоторых точек зрения: я был бы счастлив встретиться с ними.) Но если бы это было так, наши законы и нравы сильно отличались бы. Нам достаточно только найти одного оставшегося в живых, скажем, реликтового австралопитека в лесу Будонго— и наша драгоценная система норм и этики начнёт резать нам слух. Границы, которыми мы изолируем наш мир, разлетелись бы вдребезги. Расизм был бы размыт с видовой дискриминацией в упрямую и порочную путаницу. Апартеид для тех, кто в него верит, приобрёл бы новый и, возможно, более злободневный смысл.
Но почему, спросит философ-моралист, это должно для нас что-то значить? Неужели это только прерывистый ум воздвигает барьеры по любому поводу? А что, если в нашем континууме обезьян, живших в Африке, выжившим довелось покинуть удобный зазор между Homo и Pan? Конечно, в любом случае мы не должны основывать нашу трактовку животных как животных на том, можем мы с ними скрещиваться или нет. Если мы хотим оправдать двойные стандарты, если общество соглашается с тем, что к людям надо относиться лучше, чем к коровам( корову можно приготовить и съесть, а человека нельзя), то на это должны быть более веские причины, чем двоюродное родство. Люди могут быть таксономически далеки от коров, но не важнее ли то, что мы умнее? Или( лучше), согласно Джереми Бентаму, что люди могут больше страдать? Или что корова, даже если она ненавидит боль так же, как и человек( а почему должно быть иначе?), просто не знает, что с ней будет дальше? Предположим, что осьминогам приключилось развить свой мозг и чувства и стать нашими соперниками. Они легко могли бы это сделать. Сама по себе эта возможность показывает случайную природу двоюродного родства. Итак, спрашивает философ-моралист, зачем так подчёркивать преемственность человека или шимпанзе?
Да, в идеальном мире мы должны будем, наверное, придумать лучшую причину, чем двоюродное родство, предпочитая, скажем, хищничество каннибализму. Но вся печаль заключается в том, что в настоящее время общественные моральные представления полностью покоятся на дискретных, специесистских требованиях.
152