АПОКРИФ-95: 16-30.09.2015( F / G5.1 e. n.)
в конце романа Луциан действительно разделяется надвое: фавн, который, как и мистер Хайд, всегда пребывает в режиме готовности, приводит Луциана в своё жилище, и молодой писатель выбирает безумие и смерть, только бы не видеть этого.
Луциан в точном смысле аристотелевского понятия является трагическим героем. Ему нельзя не симпатизировать, но вместе с тем нельзя и не понимать его нежизнеспособность. Некоторые утверждали, что, напротив, он весьма сходен с героями Гессинга— благородный, священный дух, запертый в ловушке отвратительного падшего мира, но такая точка зрения не слишком убедительна. В конце романа мы имеем возможность взглянуть на Луциана как бы извне, понимая, что многое из того, что он не сделал— его вина. Но лучшим свидетельством, претендующим на мысль, что Луциан может рассматриваться в качестве чемпиона непосредственного эстетизма, аватары, живущей в мечтах, будет сравнение жизни вымышленного героя с жизнью его создателя, самого Мейчена.
При сравнении быстро выясняется, что Луциан является проекцией его собственной несостоявшейся линии развития, которую автор предпочёл не продолжать. Раннее сходство между биографиями писателя и персонажа значительно: оба родились в Уэльсе в семье священника, оба наделены научным темпераментом, оба не способны посещать университет, оба, получив небольшое наследство, переезжают в Лондон в поисках литературы. Здесь сходство заканчивается: Мейчен желает признания и добивается его, Луциан же терпит крах.
Вполне возможно, что дальнейшее уточнение эволюционной теории побудило Мейчена написать текст в таком виде. В эволюционной теории успех является самоцелью и самооправданием: когда белый человек вторгся в новые земли, а их примитивные аборигены вымерли, это просто явилось естественным законом очистки природы от всего непригодного для великого театра жизни. Луциана можно оплакивать, но сам его создатель, тем не менее, выживает и к концу 1890-х имеет имя, жену и положение в обществе.
Мы не можем точно узнать, как Артур Мейчен понимал или оценивал собственное предотвращение судьбы Луциана. Видел ли он причину этого в коренной разнице между собой и своим героем, или же она проистекала только из разных степеней восприимчивости? Смыслил ли Мейчен себя проклятым из-за мест, которые посещало его воображение? Издателям, конечно же, всё было понятно. Хотя можно привести веские аргументы в защиту позиции, что книга посвящена художнику-дегенерату, а не есть сама по себе образец дегенеративного искусства, не нашлось не единого издателя к моменту завершения рукописи, в 1897-м. Вероятно, к тому времени только полностью отрицательный портрет подобного артиста мог бы встретить благосклонность публики. Отказы длились вплоть до 1904 года, когда волна негативной реакции в известной мере схлынула, и редактор журнала, друг Мейчена, осмелился опубликовать усечённый вариант, а позже, в 1907-м, наконец-таки, полная авторская версия « Холма » была издана отдельной книгой.
После критического шторма 1895 года выжили только сильнейшие эстеты, и то лишь путём адаптации. Клуб Рифмачей был распущен: его минорные поэты закончили свои пути преждевременной смертью или же пригородным алкоголизмом, в то же время как клубный гигант, Уильям Батлер Йейтс, совершил полный пересмотр ценностей и превратил себя в кого-то совершенного другого. Декадентские периодические
131