ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
связи с этим коллапсом обыкновенно указывают на падение Оскара Уайльда. Если нужно проиллюстрировать дух вседозволенности 1890-х на одном человеке, то Уайльд подходит в качестве аватары как никто другой. Он был чрезвычайно успешен и невероятно моден одновременно. Он заточил тонкие аморальности эстетства в городские хрустящие острячества и через его пьесы лихих 1890-х, « Веер Леди Уиндермер »( 1892), « Идеальный Муж »( 1895) и, кроме всего прочего, « О том, как важно быть серьёзным »( 1895), пожинал славу, сосредоточившую на нём фокус массового внимания, которой он наслаждался и которую лелеял. Будучи, таким образом, крайне публичной и за счёт этого крайне уязвимой персоной, Уайльд подал в суд на маркиза Куинсберри за клевету о якобы склонении того к гомосексуальным связям, что являлось в то время уголовным преступлением. Иск по делу о поруганной чести Уайльда провалился, и последующая криминальная контракция закончилась его общественным позором и тюрьмой. Как бы это ни было трагично, падение Уайльда сигнифицировало о большем, нежели просто о карательных мерах, позорящих одного человека; его воздушные и часто раздражающе легкомысленные третирования потенциально закоснелых моральных догм сделали из его имени персонификацию художника « непослушных девяностых », и с этой точки зрения его детронификация может быть расценена как прямая атака на множество позиций и взглядов, общих для более широкого круга творческих лиц, атака, которая приведёт в итоге к смене культурной парадигмы.
Падение Уайльда можно расценить как первый симптом нарастающих изменений морального климата. Одновременно это может быть понято как результат сил, уже находящихся в движении. Фактор, беспокоящий автора статьи в данной проблеме— растущее неодобрение либерального деятеля искусств научным сообществом, которое, как будет изложено ниже, имело склонность изображать его как нечто гораздо худшее, чем просто « мальчиш-плохиш ».
Корни этой оппозиции лежат в далёком 1859 году, когда « Происхождение видов » Чарльза Дарвина провозгласило теорию естественного отбора, придавшую авторитета эволюционному учению. Работа Дарвина привела к постепенному торжеству эволюционной теории, в том числе сопутствующей ей идее о происхождении человека от неких обезьяноподобных предков. Но не бывает монеты об одной стороне: нога в ногу с теорией эволюции шагала её инверсия— теория дегенерации. По эволюционистам, человечество поднялось над животным царством и имеет шансы вскарабкаться ещё выше. Но есть ещё и опасность низвержения, эволюции, ведущий обратно к обезьянам, и тут-то и подразумевается это самое слово, « вырождение ». Выходит, дегенератами могут быть отдельные зарождающиеся подвиды, отличающиеся от остального нормального большинства.
Так же, как сама идея эволюции, идея дегенеративных атавизмов предшествует Дарвину, хотя она и приобрела значительную легитимность из его теории. Опираясь на её фундамент, социальные мыслители-дарвинисты привыкли видеть более успешные группы людей, которые определялись ими как расы или классы, как более продвинутые в эволюционном плане: так, например, зажиточные средние классы были признаны более развитыми, чем городская беднота, а европейцы в целом— более продвинутыми, чем « дикари ». Криминология конца XIX столетия в значительной степени опиралась на эти идеи: мысль, что преступник был эволюционным атавизмом,
124