ГОВОРИТ ХАОС
Получается двойное рабство— у матери сырой земли и у царя-батюшки. Рабство у архонта физического мира: « пленённые звери » Сологуба, замкнутые страхом смерти в жизни,— и рабство у архонта мира социального, у своего бытиячем, бытия чем-то, каким-то объектом, ложно представляемом как « субъект ». Эти две стороны рабства человека у Демиурга, но они прочитываются в едином тексте, прошитом нашими венами. Здесь « садистически нервное порно обнажённого жажданья власти » укрощено и усмирено Левиафаном, монополизировавшим садизм и власть.
Мне представляется, что во многих текстах Алины Витухновской различим антидемиургический пафос сокрушения архонтов, похищения их « полномочий »:
С механической похотью бога, подлеца металлических истин, Мы желания членами трогать будем плоти реальности склизкой.
Или в эссе « Колобок Гностический Герой ». Колобок выходит из семейного быта, из его тёплой патриархальности, граничащей с фетишизмом и деспотическим принуждением. Колобок покидает пространство, где создаётся природный человек. Ведь наивно было бы полагать, что « природный человек » сам собой у себя заводится. С самых ранних лет похвальность и табуирование « испекают » природного человека. Семья создаёт природного человека в качестве заготовки человека социального, но такого, который никогда сам не произведёт субъектности, а всегда будет нести свою объектность тем, кто готовы её потребить, облыжно приписав ей трафаретную, бутафорскую субъектность. Их мы и называем архонтами.
Школа, церковь, все формы коллективной жизни подготовлены приятием себя как части для целого, части, « заточенной » под целое, а это приятие испекается семьёй, табуирующей сексуальность и насилие в их анархическом своеволии, дающей образцы и кодифицирующей вожделение и агрессию. Нет, семья не подавляет их, она, в своём заботливом конформизме, старается оформить их такими, чтобы они были приняты, употреблены социально.
В современной ситуации всё становится объектом для тотального государства, которое навязывает индивидууму поведенческие, мировоззренческие и речевые модели, владеет явно или тайно всеми средствами производства субъектности. Через использование этих моделей, созданных не тобой,— указывает государство,— ты можешь отчасти удовлетворить свои потребности. Насколько они свои? Уже непонятно. Ведь любовь, агрессия и голод подверглись кодификации. Нельзя ребёнку поедать экскременты, нельзя подростку желать партнёра своего пола, нельзя открыто проявлять враждебность. Энергия закупорена в теле, по канальцам обмена проходят её убогие крупицы. Поэтому обретает особую значимость « холодная девочка Лида » из одноимённой поэмы Витухновской. Это и запретная Лоли-та, и Lid, немецкая песнь, ведь язык художественной выразительности кастрирован администрацией, от администрации журналов и издательств до... администрации политико-экономической. Невроз современности— это кастрация языка, вырезание языка, наводящее тошнотворный страх. Так не говорят, а говорят
192