ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
ме зримый путь от наносного, нелепо-цивилизационного одеяния до индейского ри-
туального платья. Джармуш иронически пророчит о той роли, которая была бы уго-
тована Блейку в городе, не встань он на путь инициатического перерождения: в пер-
вый свой день в городе он встречает одетого похоже человека, с котелком на голове
и в галстуке-бабочке. Его лицо искажено чем-то напоминающим проказу. Блейк избе-
гает проказы цивилизационного пути.
Запоминающаяся картинка — убитый Блейком служитель закона. Его мёртвая
голова в ореоле потухшего костра «похожа на чёртову икону», как замечает убийца
Коул. Это иносказательное изображение «освящения» слуг народа, павших на своём
посту: хотя их путь может быть и бессмысленным, как и смерть, они всё же становят-
ся героями, национальным достоянием. При этом кого-то народная память забывает
— как второго полицейского, который лежит в стороне.
И последний визуальный парадокс. Главный герой фильма, роль которого ис-
полняет Джонни Депп, совсем не похож на исторического Блейка. Парадоксальным
образом на Блейка с его мягкими чертами лица, нависшими веками, куда больше по-
хож Экзебиче, обучающий героя основам индейской культуры. И, может быть, сам
Никто, единственный говорящий в фильме словами Блейка, может претендовать на
звание его духовного «двойника». Недаром второе имя индейца — Экзебиче: Тот,
Кто Говорит Громко, не Говоря Ничего; это имя означает пророка, не признанного в
отечестве, каким был и Уильям Блейк. Экзебиче — единственный что-то помнящий об
английском романтизме, он занимается майевтикой и нагуализмом, в то время как
Блейк Деппа — ученик и пассажир, что в поезде, что в каноэ. Западная культура мо-
жет выжить, только ведомая древним пророческим духом, воплощённым в роман-
тике Уильяме Блейке, как и в индейской культуре.
И всё же кто умирает в фильме Джармуша? Очевидно, Мертвец здесь — не
столько выживающий, припоминающий нечто о поэзии, становящийся легендарным
Блейк, скорее сама культура, забывшая самоё себя в погоне за металлическим
лязгом машинных ценностей, в погоне за чужой землёй.
В заключение — цитата из Августина Аврелия, быть может, и не относящаяся к
делу, но предлагающая перспективы истолкования, удивительным образом перекли-
кающиеся с финалом «Мертвеца»:
Распятие Христово — плот, который поможет пересечь море жизни.
...Они пересекут море тяжкого века и прибудут в Отчий дом, где уже
не понадобится корабль, ибо не будет другого моря для преодоления.
Они... не хотели усвоить смирение Господне, то есть тот плот, на ко-
тором они могли достичь родины, увиденной издалека.
...Ты надулся от самообожания, поэтому оказался далеко от своего
отечества, штормовыми волнами тебя унесло, а путь оказался пре-
рванным, так остался один способ прибыть на родину — деревянный
плот в виде креста.
68