ТРАДИЦИИ И ПРОРОКИ
лать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет » [ 4 ]. Напомним, что говорил это алхимик-Преображенский, заводя Шарика к себе в квартиру— с единственной целью— чтобы совершить величайшее насилие над природой. В этом ключе духовного блуда профессора и завершается роман. Шарик просыпается и, мучаясь от головной боли, видит своего « благодетеля » снова за работой. « Пёс видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги,— упорный человек, настойчивый, всё чего-то добивался, резал, рассматривал, щурился и пел: К берегам священным Нила...» [ 4 ]. Конечно же, Шарик проснулся и мог рассматривать работу Преображенского не сразу после своей операции, а через время. Это говорит об одном: отчаявшись после явной неудачи, настойчивый профессор снова взялся за своё. Профессор Преображенский так и не стал « Христом », « Золотом »— он остался в области « малого делания », направленного на трансформацию « металлов », но не собственной души. Так и продолжает вечно безумный преобразователь Вселенной, напевая арию из « Аиды »( тоже своеобразная отсылка к алхимическим практикам, ведь даже само слово « алхимия » происходит от греческого названия Египта— « Кемет », « чёрная земля дельты Нила » [ 1, c. 179 ]— те самые « берега священные »), уродовать мир и вершить никому не нужные революции, ничего этим не добиваясь, каясь в ошибках и снова возвращаясь к началу своего пути. Профессор Преображенский— это Уроборос, змей, который кусает себя за хвост( и змей-искуситель при этом), символ дурной бесконечности, circulus vitiosus.
Интерпретированная через призму алхимического символизма, повесть частично теряет свой сатирический характер, связанный с конкретными историческими событиями, приобретая при этом универсальное значение для истории блужданий человеческого духа. Особенно актуальным такое прочтение « Собачьего сердца » является сегодня, когда мировая культура, приняв постмодернистскую личину, максимально отошла от своих метафизических основ, от своего « сердца », а человек, почувствовав себя владыкой технократического мира, аналогично максимально противопоставил себя природе. Человечество по-прежнему, и даже более, чем когда-либо, нуждается в духовном Преображении, в отказе от насилия по отношению к миру, в мудром смирении. « Человек намеревается взять на себя господство надо всей Землёй... но готов ли человек как человек в своём прежнем существе взять это господство?»,— вопрошает Хайдеггер [ 10, c. 63 ]. Ответ Булгакова определённо отрицателен. Как учит нас автор « Собачьего сердца », испытавший на себе ужасы государственных переворотов и бессмысленных смут, любое насилие, какую бы личину оно ни принимало, лишь творит зло, поскольку человек, внутренне не готовый к трансформации, всегда будет подавлен её бесформенной и потому губительной, разрушительной стороной. Отсюда мы можем вернуться и к сатирическому прочтению повести, снятому и дополненному теперь метафизическим символизмом: Шарик превращается в пьяницу Чугункина, дореволюционная Россия становится главным производителем пилюль Мурти-Бинга в ХХ веке [ 8 ], как тонко подмечает Чеслав Милош, а Вселенский Профессор Преображенский ведёт в свою « похабную квартирку » новую жертву— и так бесконечно. Этот старый « Фауст »— вовсе не Гермес Триждывеличайший, не « божественный преобразователь »( Deva Nahousha) [ 11 ], но величайший шарлатан, очередная ипостась профессора Воланда, приехавшего в Москву для ис-
76