71
ВОСПОМИНАНИЯ
После освобождения Соломон Захарович рассказывал, что изувер надевал на него мешок, валил на пол и предлагал солдатам поиграть в « футбол ». Дяде отбили почки и поранили лёгкие. А Яковлев всё время требовал:
– Признайтесь, что ваш брат замешан во всех ваших связях. Вы же были коммунистом, раскайтесь, и партия вас простит. Не может быть, чтобы ваш родной брат – журналист – не помогал вам. Вам мало было мешка? У меня в запасе есть ещё кое-что …
Соломон Захарович стойко выдерживал натиск следователя, отвечая ему одним словом: « Нет.» Пытки продолжались:
– Да что Вы упираетесь, Ваш брат давно уже в тюрьме.
Для Соломона Захаровича эти слова Яковлева были хуже всякой пытки, но он опять говорил:» Нет ».
Однажды во время прогулки заключённых по тюремному двору дядя попросил охранника: « Дай докурить, приятель ». И тот дал ему самокрутку. Дядя затянулся и увидел в конце догорающей бумажки, в которую был завёрнут табак, надпись « Фото М. Пенсона ». Обгоревший листок придал силы Соломону Захаровичу, и он повторял на допросах: « Нет »…
… В отцовском архиве большие временные пробелы, их никогда не восстановить, потому что многие фото были сожжены. Не забыть ночных костров 38-го и 39-го годов. Мальчишке в 10-11 лет было интересно глядеть на огонь, который вспыхивал у нас во дворе почти каждый вечер. Макс Пенсон сжигал всё, что было связано с именами « врагов народа »: Файзуллы Ходжаева, Акмаля Икрамова. Вместе с ними сгорела целая часть истории и творчества отца.
Полки в лаборатории отца были до отказа забиты негативами на стекле. Часть негативов отец вынес в кладовку. Так и валялись эти коробки в кладовке до 1966 года, когда ташкентское землетрясение свалило на них крышу. Погибло почти всё. Но оставшиеся несколько коробок, удивляют и поражают. Как с тяжеловесной, громоздкой аппаратурой можно было снимать фоторепортаж!? Среди сохранившихся стеклянных негативов есть чисто репортёрские фотографии, которые остановили мгновения того времени. Да! Это каким же самоотверженным трудолюбием и неуёмным желанием надо было обладать, чтобы не лениться каждый раз вынимать матовые стёклышки, вставлять туда кассету с пластинкой и фиксировать, фиксировать, фиксировать всё то, что окружало.
Я гордился отцом. Ещё бы, ведь каждый день во многих газетах читал « Фото М. Пенсона ». Друзья спрашивали: – Это что, ты снимал? – Нет, это снимал мой папа. Учась в Ленинградском институте киноинженеров, я выписывал газету « Правда Востока ». Она приходила нерегулярно, чаще получал подборку за неделю. Помню, это была зима 49 года. Разворачиваю
Максим Пенсон
« Правду Востока ». В ней – много фотографий, но привычной подписи « Фото М. Пенсона » под ними не было. И тогда я понял: что-то случилось, что-то произошло в Ташкенте. Родители не сообщили мне ничего. Только летом, когда я приехал в Ташкент, то узнал, что отцу предложили уйти на пенсию.
Это была очередная волна антисемитизма. Всем фотографам, работавшим в прессе, выдавалась специальная бумажка от « компетентных органов ». И в этой бумажке было написано, что такому человеку разрешается фотографировать. Всем дали такую бумажку, а отцу – нет. Он обращался ко многим своим друзьям, но те только пожимали плечами. И он вынужден был покинуть работу.
А работа для отца была не только источником материального благополучия семьи. Работа для него была жизнью. И когда он лишился постоянной работы, то практически лишился и жизни. Он не мог перестроить своё сознание, он не мог измениться. Потому что такой он был человек – преданный своему делу, преданный своему искусству. А самое главное, в его тонкой душе не
���������������������
« Яркий сайт!» Найди себе друга или спутника жизни! укладывалось: за что и почему его лишили возможности трудиться.
В начале 1952 года, после окончания института, я вернулся в Ташкент. На киностудии « Узбекфильм », куда меня распределили, работы для меня не было, а в отделе кадров мне сказали:
– Вы, конечно, нам нужны, но … пока мест нет. Можете работать, где хотите.
В 50-е годы советский кинематограф переживал тяжёлые времена – на экраны выходило всего несколько фильмов.
В это время в Ташкенте открывался журнал « Женщины Узбекистана ». Этим журналом руководила известнейшая поэтесса – Зульфия – красивая, умная, талантливая. – Зульфия-опа, давайте вместе поработаем. – Это будет для меня большим счастьем, но я должна посоветоваться. На другой день она сказала: – Ладно, Мирон, работать ты у нас будешь, но подписывать фотографии твоей фамилией мы не будем. – А как? – Ну, к примеру, П. Миронов. – Ладно. Так в журнале появилась фамилия П. Миронов. Смотрю на те фотографии – наивные, смешные, но они дороги мне. Сейчас можно с улыбкой вспоминать все постановочные дела, все фотографические выкрутасы, но всё равно – фото были очень искренние...
… Однажды вечером раздался телефонный звонок. Я взял трубку. Кто-то резко спросил у меня: – Кто у телефона? – Это сын Пенсона. – А папа дома? – Да, папа дома, он спит. – Разбуди его. Я попытался возразить: – Он недавно с работы пришёл, спит и в это время не встаёт. – Я сказал, разбуди своего отца. Я робко спросил: – Простите, а кто его спрашивает? – Это не имеет значения, разбуди! Я зашёл в спальню, подошёл к отцу и сказал: « Папа, кто-то тебя очень настойчиво просит к телефону ». Отец как-то так нехотя встал, подошёл к телефону, взял трубку и вдруг переменился в лице. Трубка задрожала в его руках, на лбу появились капельки пота. В комнату вошли мама и старшая сестра. Мы все с недоумением смотрели на отца, который односложно отвечал: – Да, хорошо, ладно, скоро буду. Он медленно положил трубку.
Мама спросила: – Ну, что? – Наверное, конец, собирай-ка меня, Лиза.
Отец поставил свои туфли на стол, поднял стельки и, как сейчас помню, мама дала ему тридцатки – красные деньги старого образца. Он три тридцатки запрятал в одну туфлю и три тридцатки в другую. Попросил маму, чтобы она ему дала вторую нижнюю рубашку, кальсо-
№ 8( 37) август 2006 г. www. RUSSIANTOWN. com
71