R A B B I T
ЭПИЗОДЫ ИЗ РАССКАЗОВ
(РАССКАЗЫ ДАНЫ НЕ ПОЛНОСТЬЮ!)
МИХАИЛ ЕЛИЗАРОВ
ЗНОЙ
«Три вещи поразили меня в жизни —
дальняя дорога в скромном русском поле, ветер и любовь».
А. Платонов
Словно бы псы господни затравили ангела — такой был в
тот вечер немыслимый закат. В виноградной небесной зелени клочья воспаленного пурпура мешались с фиолетовыми внутренностями, с карамельными тонами растерзанной
ангельской плоти, а два огромных пепельных облака казались оторванными крыльями.
Вязкий асфальт сочился битумной смолой, ее можно было
зачерпнуть ладонью и превратить в поделочный материал.
Я лепил, одного за другим, маленьких покатых истуканов
и ставил на каменные перила набережной. Внизу когда-то
протекала харьковская Лопань, а теперь вместо мокрого
тела реки в обезвоженном гранитном каньоне догнивал исполинский червь.
У меня имелся выкидной нож с тонким блестящим клинком,
кустарная безделица из мест несвободы. Острием я прочерчивал глаза и рты смоляным божкам. Пару часов назад
этим же ловким ножом в чужой квартире я вырезал поголовье плюшевого зверинца. Умильный игрушечный хлам, нищие мои дары — медвежонок, котик, тигренок...
А до того разгромил спальню: обрушил шкаф — он раскололся, точно был глиняным, — и выломал спинку кровати. У почтенного двуспального животного от моего бесчинства подломились задние ноги. Бедная подруженька — ни жива ни
мертва — лежала на склоне матрасного холма и во все глаза
смотрела, как я орудую ножом — пилю головы куклам.
Я восклицал, что люблю ее, что хочу жениться — у меня
хватало совести на сватовство. Я осквернил чужое жилище, перепугал женского ребенка своим буйством. Ей было
всего восемнадцать лет, она собиралась поступать в консерваторию, голосистая девочка.
В то время я еще не научился быть практичным двоеженцем, не держал запаса. Смазливая певунья хотела вступить
в студенческую жизнь свободной. Она и в дом меня пустила,
надеясь, что это будет последний раз. Он состоялся, последний, а потом, вместо того, чтобы уйти, я дал волю рукам.
Я любовался собой, лицедействующим оперное страдание.
Крушил, грозил, членил и умолял. Под занавес я повторно
справил «последний раз» — любимая дрожала и хныкала —
и бежал прочь.
Несколько часов меня носило по городу. Я никогда еще не
был так счастлив несчастьем. Это было торжество полноценности — неужели я способен любить и страдать?! До
того я бывал только возбужден или равнодушен.
Я угомонился возле вымершей гнилой реки, где наблюдал
удивительный, похожий на убийство, закат. С перил на засуху пялились битумные человечки, черные пешки моего
отчаяния. Троих я подарил мертвой реке, а четвертого ис-
R A B B I T
M A G A Z I N E
71