на комод, выделывала ногами па и заодно разговаривала с портретами своих родственников, которыми была увешана вся стена.
— Видели?— приговаривала Ба.— Не, ну вы видели? Вот так вот!— А чего это она?— шепнула я Маньке. Манька растерянно глянула на меня, а потом обратно уставилась на Ба:— Ба? Ты чего? Ба обернулась к нам и радостно всплеснула руками.— Меня пригласили на банкет!— Ура!— запрыгали мы.— А что такое банкет? И зачем тебя пригласили?
Ба не стала нам отвечать. Она полетела в свою комнату, распахнула дверцы шкафа и принялась перебирать одежду.
— В чем же мне пойти?— бубнила она себе под нос.— В синем платье? Или в голубом костюме? А может, надеть шляпку? М?
Она сдернула с верхней полки круглую, цвета сливочного масла шляпку с блестящей пряжкой на боку и нахлобучила на голову. Потом выдернула из шкафа синее тонкое платье, приложила его к себе, повертелась перед зеркалом.
— И надену светлые лодочки. А на плечи накину белый жакет и буду шик-и-блеск!
Это было что-то из ряда вон выходящее— Ба танцевала, напевала и сказала наше слово « шикиблеск »! Такого раньше за ней никогда не наблюдалось!
— Ба, ну ты нам хоть скажи, куда пойдешь!— обняла ее за талию я.— А то мы с Манькой ничего не понимаем.
— Нариночка! Твой дед достал нам приглашения на завтрашний банкет в честь Погоса Мурадяна! Представляете?
Представляем. Погос Мурадян был единственной любовью Ба. Ну, не единственной, она, например, дядю Мишу любила, опять же Маню, тетю Фаю, которая Жмайлик, и нашу семью любила, но кроме нас, она любила еще и Погоса Мурадяна.
Погос Мурадян был Львом Лещенко армянской эстрады. Его часто показывали по телевизору, он был гвоздем программы любого торжественного концерта.
— А сейчас выступает Погос Мурадян!— объявлял ведущий, и зал взрывался в аплодисментах. Следом на сцену выходил мужчина невероятной красоты, с зачесанными набок густыми кудрявыми волосами, с неизменной хризантемой в петлице и, сверкая темными, « как южная ночь », очами, пел грустные песни о любви. Женщины млели, мужчины смахивали скупую мужскую слезу.