И поскольку китайцы инстинктивно презирают абстракции, они готовы пользоваться ими весьма произвольно и даже цинично в качестве фиктивного обоснования своих действий или прикрытия своих истинных замыслов.
Доверие к жизни предполагает, что мы должны довериться тому « избытку » жизненного опыта в нас, который нельзя перевести в идеи, понятия или представления. Жить таким доверием – значит постоянно устремляться за пределы своего понимания в неизведанную, принципиально непонятную полноту нашего опыта. Таковы предпосылки двух фундаментальных категорий китайской мысли: понятия Дао, которое означает буквально Путь, и понятия Пустоты, которое на самом деле служит обозначением непостижимой, но все вмещающей в себя полноты бытия.
Китайская мудрость есть именно Путь как правильная ориентация в потоке жизненных превращений и притом ориентация – по определению безыскусная, свободная от условностей! – на предельную целостность бытия. Поэтому Великий Путь, согласно традиционным определениям, « крайне прост и легок » и « не терпит мудрствования ». Другими словами, для китайца мудрость в конечном счете совпадает с абсолютно естественным течением самой жизни. Но человек должен осветить жизнь духовным светом сердца, приведенного к « покою пустоты ».
Здесь нужно отметить одно существенное, но до сих пор неосознанное различие между цивилизациями Запада и Китая. Если в Европе философская мысль всегда считала своей задачей выявление и исследование предметного содержания сознания, то китайские « немудрствующие мудрецы »( отнюдь не интеллектуалы-философы) избрали предметом своих размышлений сами пределы сознания. Иначе говоря, их интересовало не содержание сознания, не вопросы о том, что такое человек и мир, а то, что происходит с сознанием, когда оно достигает своего предела и, следовательно, превращается в нечто иное. Для них бытие каждой вещи удостоверялось, как ни странно, актом ее трансформации, « самоупразднения ».
В китайской традиции реальность – это не субстанция, не идея, не статичный космос, но « бездна превращений », чистая текучесть Хаоса без начала и конца, без идеи и формы и в конце концов – сам момент сообщительности, « хаотически-смутного » смешения всего и вся. В китайской картине мира всякая вещь ценна лишь ее соотнесенностью с чем-то другим. Притом в этом моменте сообщительности уже нет ни этой вещи, ни « другого »: в нем, как говорили китайские учителя, мое « я » и мир, субъект и объект взаимно « опустошают » себя или « забывают друг о друге ». Психологически пребывание в этом состоянии соответствует погружению в стихию летучих грез, полной безмятежности и свободе духа( отсюда, несомненно, восприимчивость китайцев к действию такого галлюциногена, как опиум).
Мир бодрствующего сердца по-китайски есть пространство сообщительности разных « жизненных миров », преемственность в переменах и, стало быть, сокровенная преемственность. Постижение реальности соответствует здесь открытию присутствия « вечно Другого », которое по определению предшествует всем нашим мыслям и чувствам. Отсюда совершенно искреннее преклонение китайцев перед « древностью », т. е. тем, что предшествовало нашей жизни. Человек для китайцев никогда не есть индивид( т. е. « неделимый »), некая внутренне однородная и уникальная личность. Он всегда дан как иерархическая структура « предшествующего » и « последующего », отца и сына, учителя и ученика, знающего и незнающего и т. д.
Понятно теперь, почему китайцы столь высоко ценили искусство военной стратегии: можно ли найти лучший повод для воспитания в себе чувства сообщительности, глубинного единения с враждебной средой, в конечном счете с тем, что несет смерть. О да! Умеющий жить всепокоряющей « силой жизни » должен полюбить и свою смерть. Как говорили старые китайские мастера кулачного боя, « наноси удар так, словно целуешь любимую женщину »… Но сердце бодрствует не просто для того, чтобы быть вместе, но чтобы знать, чувствовать, переживать границу всякого состояния, всякого видения.