1) все ходят на работу, но никто ничего не делает; 2) никто ничего не делает, но план выполняют; 3) план выполняют, но нигде ничего нет; 4) нигде ничего нет, но у всех все есть; 5) у всех все есть, но все всем недовольны; 6) все всем недовольны, но все голосуют « за ».
Как и в семиосфере подпольной России периода существования империи, советский андеграунд выработал свой специфический язык. Существовал набор терминов и знаков, характеризующих семиотический раскол между « подпольем » и официальной системой. Противопоставление « андеграундного » и « советского » стало основным мотивом усугубляющегося культурного и, как следствие, политического разлома.
С рационально-прагматической точки зрения все это выглядело как коллективное безумие. Кому могли помешать памятники героев Гражданской войны? Но в том-то и дело, что происходило не просто изменение экономической и политической модели, но смена семиосферы. Без соответствующего семиотического закрепления ни в экономике, ни в политике принципиально ничего не получилось бы. Стояла задача выиграть войну символов.
Сообразно акцентировке на демонтаже того или иного традиционного института можно выделить три исторические типа модернизационных революций. Тут уместно применить волновую метафору А. Тоффлера и говорить о трех революционных волнах.
Демонтировались церковь, народ, государство.
Первая волна акцентирована на задаче демонтажа института церкви в ее государствообразующем значении. Классическим воплощением революций этого типа стала Реформация. Ее религиозный акцент не случаен. Через модернизацию религии достигалась задача подрыва традиционной значимости и легитимности церковной власти. При этом все аргументы критики клерикализма— продажа индульгенций, моральный упадок клира— были абсолютно справедливыми. Но только итогом этой атаки явилось не укрепление позиций обновленной церкви, а утверждение парадигмы секуляризации. Лишившись своей мировоззренческой скрепы традиционное общество пошло по пути структурного разложения— « посыпалось ». В странах, не прошедших стадии реформаций( например, Франции, России), борьба против церкви соединилась с решением стадиально следующих задач модернизации. Такое сочетание не в последнюю очередь предопределило особо кровавый сценарий французской и российской революций.
Вторая революционная волна была направлена на упразднение социальных институтов традиционной системы. Ликвидации с той или иной степенью радикальности подверглись такие ее элементы, как сословия, община, кастово-цеховые корпорации, родоплеменные и большие семейные объединения. Разрушалась модель государственности, построенной по принципу большой патриархальной семьи.
Внутренние исторически сформированные структурные связи его самоорганизации оказывались подорваны. Народ, как историко-культурная, цивилизационно-идентичная общность, подменялся социумом, представлявшим собой механическую совокупность индивидуумов. Гражданская общность и народ— феномены нетождественные.
Оставалась одна, последняя скрепа, доставшаяся от традиционных сообществ,— институт государства. Демонтаж цивилизационно-идентичного государства составил цель третьей революционной волны— « оранжевых революций ». Формально государственные институты