все поняли, что Макаренко тьфу по сравнению с Озроком, просто пыль на Хампотовских ушах.
Озрок врал всегда, врал даже в ущерб себе. Как-то с Лесином мы пришли к Озроку поболтать о том, о сем, и Лесик взял просто так с подоконника Озроковские часы, игрался, игрался с ними, в запарке сунул в карман, да и забыл про них. На следующий день относили часы обратно, не успели мы о них заикнуться, как Озрок, состряпав испуганное лицо, сказал:“ Пацаны, что вчера со мной было, захожу я в свой подъезд и тут четыре ножа, два сбоку, два сзади: а ну, снимай часы, а что было делать, такие гамбалы, а у меня в кармане даже расчески не было”. Мы посмущались за Озрока, потом Лесик втихомолку сбросил их на тот же подоконник, и утром они уже горели на руке Озрока.
Отец Озрока, худой низкорослый молчаливый человек, откликающийся на вопросы других из чистой вежливости, причем хватал первые попавшиеся слова, швырял ими в вопрошающего и умолкал, и спрашивающего как-то не тянуло на дальнейшие переговоры. Отец его чистил зубы какой-то очень пенистой пастой, где он ее откопал, когда вокруг за тыщу верст кроме“ поморина” и“ хвойной”, ничего не было.- Озрок, откуда у отца паста? А он:- С Китая ее привез.- Озрок, пойдем сегодня на парад?- Ну ее, эту чертопляску.- Вот,- сокрушается мать-сгарушка- для всех праздник
Великого Октября, а для него- чертопляска. И вместо парада пошли мы с ним на озеро покататься на лодке.
Пустынно. Кто пляшет на площадях, кто пирует в кустах. Озрок явно загрустил- никого вокруг и не к кому пристегнуться, лишь чья-то одинокая лодка покачивалась на середине озера, к ней мы и поплыли. На дне лодки лежал великан. Прищурив глаза, он блаженно поглядывал на бегущие облака и думал, видно, о чем-то хорошем и, судя по
90