много неосуществленных замыслов у него осталось. « Теперь,— говорил он,— когда мне многое открылось, когда я по-новому все осознал и понял в этой жизни, я мог бы сделать неисчислимо больше и много лучше...» Но не суждено было. Об этом и слова Алима Кешокова: « Я слышу слово, на котором внезапно песнь оборвалась ».
Хоронили папу 6 июня— в день рождения Пушкина. Так совпало. Шел дождь. Плакали люди. Плакало небо. Нескончаемый людской поток свидетельствовал о всеобщей скорби, о всенародной любви к своему поэту. Согласно завещанию его опустили в землю в саду его дома, где он жил и умер. Он просил не хоронить его на кладбище. Отец сказал мне: « Смотри, дочка, никаких кладбищ! Я хочу лежать под своими деревьями ». Теперь над папой шумит листва дорогих его сердцу деревьев, к которым у него было особое, близкое к поклонению, отношение: « Если бы я верил в переселение душ, я хотел бы в своей следующей жизни быть деревом. Дарить тень путнику, плоды страждущему, укрывать своими ветвями от бури. Выстоять, выдержать и жить дальше— в развеянных по земле семенах...»
А в доме в Чегеме I— музей отца. Он хотел, чтобы в нем все оставалось, как прежде, как при его жизни. И это понятно, ибо поэт предельно выражается в своем жилище, в котором все как бы одухотворено им. Отец хотел, чтобы в доме хранились его рукописи, вещи, архив. « Как у Исаакяна »,— так он сказал, имея в виду Дом-музей армянского поэта Аветика Исаакяна. Но, к сожалению, так, как он хотел, не получилось. Обстоятельства оказались сильнее воли и желания поэта.
Но музей существует, он не стал мертвым и заброшенным. Люди, которым отец отдавал свою любовь, свой талант, его не забывают, они приносят на его могилу цветы. Там часто слышны детские голоса. Это радует, ведь папа относился к детям с нежной любовью. Он считал, что дети— украшение жизни, что в них « нате счастье и бессмертие ».
Двенадцать лет прошло с того дня, когда прервалась земная жизнь папы. Но есть иной мир, над которым не властна смерть. Это— мир прекрасной поэзии отца. Поэзии, живущей во времени.
154