врывались в сочиняемую им музыку и музыка пахла зубным порошком и звонкой водой, и бежали по белому снегу голубые лайки к солнцу у горизонта. А днем черепахой вплывал в свой кабинет, караван машин“ В Москву, в Москву”- за товаром.
Отец и Фолкнер в шортах и куртках цвета хаки, отшумели слова, переплавились в емкий и гулкий покой и молчание, и, глядя на них, директор видел свою потерю и видел возможность будущего обретения.
Фолкнер смотрел в зеркало и молчал, а он, набравшись смелости, тяжелея or света, пробивающегося через молчание и покой, вспомнив фолкнеровскую фразу“ Париж Скотта Фицджеральда и Париж Хемингуэя, что не одно и тоже”- спросил:-“ А вам чей Париж по душе?” Фолкнер удивленно и чуть строго посмотрел на него, улыбнулся и широко развел руками, и в этой улыбке и разводе рук чувствовалось, ему нравится Париж Фицджеральда.
А отец и Фолкнер сидели на нарах спокойные и величественные в простоте своей, чуть усталые после строительства Парижа, и стройка эта была мигом в их большой работе, сидели два Бога, два человека племени малопонятного, сидели и молчали.
А он суетливой птахой кружил вокруг Фолкнера и, тяжелея от света и покоя, чирикал:-“ Особняк”,“ Шум и ярость” будто разные люди написали?”, а Фолкнер молчал и улыбался, отец тоже молчал и улыбался.“ Один человек, а такие разные вещи”,- приставал он к Фолкнеру, а Фолкнер улыбался и широко разводил руками, и вырывались вещи на волю и летели никому неподвластные, как птицы, по осеннему постаревшему небу, полетели туда, куда мы летаем, или летали, во сне. И он понимал их безмолвие как осеннее небо, наполненное птичьей грустью; и безмолвие, такое глубокое, что он видел голубизну тех краев, куда летят птицы, куца летаем мы во сне, или летали. Все здесь было значительно и просто: избушка, сбитая из неошкуренного соснового кругляка, нары и два близких ему человека, сидящих рядышком в шортах и куртках цвета хаки.
Бежала меж деревьев речка • мудрая девочка-подросток в
103